Дзюн-Итиро Танидзаки – Разговор по дороге (страница 2)

В том, что Сёдзабуро произносил эти имена, не было ничего сверхъестественного, но почему рядом с ними возникало слово «убить»? Этого он и сам не мог понять. Поскольку ни тот, ни другой не внушали ему ни любви, ни ненависти, у него не могло быть ни малейшей причины желать их смерти. Да и если бы даже Сёдзабуро их ненавидел, он не из тех, кто способен на убийство. Уж не служит ли этот бред предвестием беды, знаком, что в будущем может произойти нечто такое, из-за чего он совершит страшное злодеяние? Не кроется ли здесь тайный намек на то, что он и эти двое повязаны какими-то роковыми узами еще с прошлой жизни? Так размышлял Сёдзабуро, но подобные предположения выглядели слишком уж нелепо.

При всей своей нелепости, именно фраза о Мураи и Хараде внушала ему наибольшее беспокойство. Что, если он произнесет ее в чьем-либо присутствии? Какая ошеломленная реакция на это последует! И какую растерянность, какой ужас испытает он сам! А если это произойдет на улице и его услышит проходящий мимо полицейский? Он, конечно же, примет Сёдзабуро за преступника или сумасшедшего и потащит его в участок. «Неправда! Я не сумасшедший!» – завопит Сёдзабуро, но никто ему не поверит. Его отвезут на освидетельствование в психиатрическую клинику, и врач, без сомнения, признает его умалишенным…

Что же касается Кусуноки Масасигэ и Минамото ёсицунэ, то потребность произносить эти имена совсем уж не укладывалась в рамки здравого смысла. Тут Сёдзабуро окончательно терялся, не в силах догадаться, с какой стати они взбрели ему на ум. В детстве он любил исторические повествования, зачитывался «Сказанием о Великом мире», «Повестью о доме Тайра» и, как всякий мальчишка, преклонялся перед доблестью Масасигэ и ёсицунэ. Со временем, однако, его интерес к японской истории остыл, сменившись увлечением западной мыслью и литературой. Подвиги героев далекого прошлого не имели ни малейшего отношения к его нынешней жизни, и слова: «Уничтожить Кусуноки Масасигэ, разгромить Минамото ёсицунэ», – казались полнейшей бессмыслицей. Каждый раз, пробормотав их, он густо краснел и готов был сквозь землю провалиться от стыда.

«Почему ко мне привязалась эта дурацкая привычка? – спрашивал он себя. – Наверняка это признак какого-то психического расстройства».

Сёдзабуро понимал, что человеку в здравом уме не пришло бы в голову городить такое. Значит, он не вполне нормален. К счастью, приступы безумия были непродолжительны, он сразу же приходил в себя, и до сих пор эта его странность не привлекала к себе внимания окружающих.

Так произошло и на сей раз. Произнеся вслух очередную околесицу, Сёдзабуро досадливо поморщился и на какое-то время погрузился в угрюмое молчание, после чего тяжело вздохнул и неверным шагом направился к ведущей вниз крутой лестнице.

За тесной прихожей находилась плохо освещенная комната в шесть дзё[4], где тихо лежала умирающая от чахотки Отоми, его младшая сестра, выставив из-под одеяла свое землисто-бледное лицо.

Услышав шаги Сёдзабуро, она медленно перевела на него запавшие, сверкающие лихорадочным блеском глаза. Приговор врачей гласил, что жить ей осталось всего месяц или два. Зная об этом, Сёдзабуро каждый раз пугался, поймав на себе ее пронзительно ясный, загадочный взгляд, и испытывал неловкость, когда ему требовалось по пути в уборную пройти мимо ее постели. Он старался как можно скорее прошмыгнуть в коридор, отворачивая лицо, чтобы ненароком не встретиться с ней глазами.

Не так давно приятель с медицинского факультета объяснил ему, что при нарушениях мозговой деятельности важно избегать запоров, поэтому Сёдзабуро старался пить побольше горячей воды и как можно чаще опорожнять кишечник. Последнее время у него вошло в привычку осуществлять эту процедуру как минимум два-три раза в день и проводить за этим занятием не менее пятнадцати минут. Порой он даже забывал, с какой целью пришел в уборную, и, сидя на корточках над нужником, предавался всевозможным размышлениям.

Вот и сегодня обрывки каких-то несуразных мыслей крутились у него в голове, пока он не задумался вдруг о поэте Бо Цзюйи[5]. «Постой, – сказал себе Сёдзабуро. – Кажется, то же самое было и вчера. Ну да, я точно помню. И не только вчера – третьего дня, сидя в уборной, я тоже думал о Бо Цзюйи. Но почему? Какая связь существует между отхожим местом и великим китайским поэтом?»

Он принялся распутывать клубок возможных ассоциаций и довольно скоро нашел ответ на свой вопрос. Дело в том, что два или три дня назад на глаза ему попался лежавший на дощатом полу уборной кусок газеты, где была заметка о горячих источниках Хаконэ. Вот и ключ к разгадке! Сёдзабуро не раз бывал в тех краях и, просматривая заметку, невольно вспомнил гостиничную купальню, на которую набрел когда-то, гуляя среди зеленеющих гор. Гостиница стояла на берегу речушки в прохладном ущелье, и он словно наяву ощутил, как бьющая из-под земли чистая, прозрачная вода, переливаясь через края ванны, обволакивает все его тело горячим, блаженным теплом. И сразу же на память ему пришли, казалось бы, давно забытые строки из «Песни о бесконечной печали»: «Там источника теплые струи, скользя, омывали ее белизну»,[6] – а эти стихи, в свою очередь, вызвали в памяти имя автора. Должно быть, каждый раз, попадаясь ему на глаза, газетная заметка будоражила его воображение и в конце концов привела его к мысли о Бо Цзюйи.

Если это действительно так, получалось, что на протяжении трех дней работа его сознания застревала на одном и том же месте. В ответ на один и тот же стимул его разум неизменно рождал одну и ту же фантазию. Значит, заключил Сёдзабуро, идея Бергсона о «непрерывном потоке сознания» не подтверждается – по крайней мере, в данном конкретном случае. «Гм… Однако, быть может, он прав в отношении “чистой длительности”…»

Мысли Сёдзабуро мгновенно переключились на вопросы психологии. Он попытался вспомнить основные положения теории Бергсона, содержащиеся в труде «Время и свобода воли», но, как выяснилось, едва ли не все они успели выветриться из его головы. Тем не менее он с удовлетворением отметил, что умственные способности позволяют ему размышлять о столь высоких материях. Среди обитателей этого барака, среди сотен людей, населяющих Хаттёбори, не найдется ни одного, кто, подобно ему, хоть краем уха слышал о философии Бергсона. То-то изумились бы здешние обыватели, если бы могли заглянуть ему в черепную коробку! «Видите, какие важные и сложные мысли меня занимают!» – с гордостью подумал он.

– Мама, братец все еще в уборной? – послышался из комнаты голос сестры.

С трудом передвигая затекшие ноги, Сёдзабуро наконец вышел из своего убежища и стал ополаскивать руки под умывальником, а все тот же ворчливый голос продолжал:

– Интересно, что можно так долго делать в уборной? Он просиживает там бóльшую часть дня. Хорошенькое занятие для настоящего эдокко[7]! Неужели нельзя управиться со своими делами поскорее? Мама! Ты слышишь меня?

Прикованная к постели, вынужденная целыми днями лежать, уставившись в потолок, Отоми скучала и постоянно обращалась к матери, единственной своей собеседнице в этом мрачном, унылом доме. Она чувствовала приближение смерти и в минуты тоски и отчаяния тоном капризного ребенка звала: «Мама, мама!» Хлопоча на кухне, та не всегда слышала ее, из-за чего Отоми раздражалась и нетерпеливо требовала: «Ну иди же сюда, наконец!» Нынешний день не стал исключением.

– Сейчас, доченька, сейчас, – виновато откликнулась мать из-за перегородки.

Щелкнув языком от досады, больная злобно проговорила:

– Вот ведь глухая тетеря! Зову тебя, зову, а ответа никакого. Неужели ты так занята, что ничего не слышишь?

Еще недавно Отоми не была такой. Рано повзрослевшая, она поражала всех своей рассудительностью, но неизлечимый недуг сказался на ее характере, и она нередко вела себя как своевольное, взбалмошное дитя. Мать, однако, еще больше жалела ее и все ей спускала.

Что же до Сёдзабуро, то наглость умирающей сестры приводила его в бешенство, и когда она, пользуясь своим положением, принималась дерзить домашним, чувство жалости и сострадания мгновенно сменялось ненавистью. «Дура! – мысленно восклицал он. – Не слишком ли много ты себе позволяешь? Все жалеют тебя, бедняжку, вот и лежала бы себе тихонечко, а ты только и знаешь, что грубить окружающим. Заболела, так веди себя соответствующим образом – укройся одеялом и помалкивай. Терпеть не могу таких грубиянок, даром что жить тебе осталось всего ничего!» Порой он даже готов был высказать все это ей в лицо и хоть напоследок хорошенько ее проучить.

Выйдя из уборной и выслушав очередную инвективу в свой адрес, Сёдзабуро с ненавистью посмотрел на сестру, но, встретив ее пугающе спокойный, холодный, как у колдуньи, взгляд, оробел и осекся. Накричи он сейчас на нее, этот зловещий, немигающий взгляд наверняка останется в комнате после ее смерти и будет преследовать его каждую ночь. Вероятно, кто-то другой на его месте не придал бы этому значения, но Сёдзабуро с его фобиями такая перспектива казалась не просто возможной, но абсолютно реальной. Конечно, пятнадцатилетняя пигалица не имела никакого морального права глумиться над родителями и старшим братом. Распущенность есть распущенность, и даже стоящий на пороге смерти человек заслуживает взбучки, если ведет себя непотребным образом, но умирающая Отоми обладала какой-то необъяснимой властью над своими близкими, заставляя их испытывать угрызения совести при одной мысли о необходимости ее приструнить. Несмотря на охватившую его злую досаду, Сёдзабуро ничего не оставалось, как сдержаться и промолчать.