Дзюн-Итиро Танидзаки – Разговор по дороге (страница 3)

Видя, что никто не вступает с ней в разговор, Отоми затихла, то ли утратив к нему интерес, то ли просто устав, и устремила ясный, пронзительный взгляд на проходящего мимо ее постели брата. Стараясь не встречаться с ней глазами, Сёдзабуро направился было к лестнице, но потом вернулся и, подойдя к стенному шкафу, осторожно раздвинул дверцы.

– Что ты там ищешь? – не замедлила осведомиться Отоми, привыкшая во все совать свой нос.

– Помнится, мать принесла с Нихонбаси граммофон. Его уже вернули? – Стараясь говорить как можно мягче, Сёдзабуро рыскал глазами по полкам темного, пропахшего плесенью шкафа.

– Нет, еще не вернули. А зачем он тебе? В любом случае, в шкафу ты его не найдешь.

– Я хочу ненадолго забрать его к себе наверх. Где же он может быть? Сёдзабуро обвел взглядом комнату. На комоде у противоположной стены стоял какой-то укрытый полосатым платком ящик. Судя по всему, это и был граммофон.

– Не надо! Не смей его трогать! Оё-тян дала его маме для меня. Ты не знаешь, как с ним обращаться, и наверняка поцарапаешь пластинку, а отвечать придется мне.

– Не бойся, я ничего не поцарапаю. Послушаю немного и поставлю на место.

Не успел Сёдзабуро взять его в руки, как сестра в испуге заголосила:

– Мама! Он хочет забрать граммофон!

– Сёдзабуро, прекрати немедленно! Отоми не велит тебе его трогать! – В комнату вбежала мать; она занималась стиркой на кухне, и руки у нее были в мыльной пене. – Ты же знаешь, этот граммофон принадлежит Оё-тян, и она безумно им дорожит. Я насилу уговорила ее дать нам его на время ради Отоми, пообещав, что он будет возвращен в целости и сохранности. Ты – известный разгильдяй и, не умея с ним обращаться, можешь сдуру повредить механизм. Как тогда быть? В нашем доме никто, кроме Отоми, ни разу к нему не притронулся – ни отец, ни я!

Оё была двоюродной сестрой Сёдзабуро, дочерью его дяди. В то время как семья Сёдзабуро скатывалась во все более горькую нищету, дядюшка за последние десять лет изрядно разбогател и теперь держал солидный магазин на главной улице в районе Нихонбаси. Помимо того, что он оплачивал обучение Сёдзабуро, на его деньги приобретались лекарства для Отоми, заболевшей прошлой весной, и если до сих пор им кое-как удавалось сводить концы с концами, то исключительно благодаря помощи дядюшки с Нихонбаси. Полгода назад мать по просьбе Отоми отправилась туда, чтобы выпросить у племянницы граммофон.

«Послушай, Оё-тян, – сказала она, – неловко в очередной раз тебе докучать, но не могла бы ты одолжить нам на время свой граммофон? Отоми целыми днями томится в одиночестве, вот я и подумала…»

«Ну что ж, возьмите», – неохотно согласилась та, но все же припрятала две свои любимые пластинки: «Усадьбу Цунá» в исполнении Косабуро и «На пароме» с голосом Ринтю[8]. На прощание она подробно проинструктировала мать, как вставлять иголку и подкручивать заводную пружину.

Вернувшись вечером домой, отец с присущим ему чистоплюйством отругал жену:

«Как ты могла взять у нее эту вещь, зная, что она бережет ее пуще глаза? Я же просил тебя не делать этого. Хватит побираться! А вдруг мы повредим эту штуковину, что тогда? Завтра же отнеси ее назад!»

Но мать не собиралась сдаваться.

«Я сделала это ради больной дочери и не вижу тут ничего предосудительного, – возразила она. – Если бы Оё-тян мне отказала, а я настаивала, тогда другое дело».

«Ну разумеется, как откажешь, когда тебе напрямую говорят: “Дай!” Пора бы нам уже и честь знать. Они и так всячески нам помогают, а без этой забавы вполне можно обойтись».

«Раз уж речь зашла о помощи, позволю себе заметить, что мы сидим у них на шее не по моей прихоти. Коли это тебя смущает, сделай так, чтобы нам не приходилось всякий раз идти к ним на поклон. Ты сам поставил нас в положение побирушек, а виноватой оказываюсь я. Если бы ты мог обеспечить семью всем необходимым, неужто я стала бы перед кем-то унижаться?..»

Обрушив на отца свои привычные упреки, мать расплакалась и, вытащив из рукава скомканную бумажную салфетку, начала сморкаться. Судя по всему, в ней говорила не столько досада на нерадивого мужа, сколько обида на судьбу, заставляющая ее беспрестанно роптать и жаловаться. Подобные стычки происходили между ними едва ли не каждый вечер и неизменно завершались слезами матери. Бывало, отец с его горячим нравом вдруг вспыхивал по тому или иному поводу, отчего на виске у него вздувалась синяя жилка, и принимался ее бранить, но стоило ей пустить в ход одну из своих заученных жалоб, как он сразу сникал. «По чьей милости, хотела бы я знать, мы вынуждены ютиться в этом бараке?» – спрашивала она, и ему нечем было возразить.

Никому в их семье – ни отцу, ни матери, ни Сёдзабуро, ни Отоми – не было назначено от рождения жить в нищете. Войдя в дом Мамуро на правах приемного сына и зятя, отец получил от тестя солидное состояние, а невестой его была девушка, выросшая в холе и довольстве. Но за прошедшие двадцать с лишним лет от былого благополучия остались одни воспоминания, и семья впала в горькую нужду. Мать была убеждена, что это произошло по вине ее непутевого мужа. Не то чтобы он в одночасье спустил весь капитал, спекулируя на бирже или ударившись в разгул, – нет, это происходило постепенно. Он всерьез относился к унаследованному от тестя делу и тем обязанностям, которые налагало на него положение приемного сына. Однако неспособность идти в ногу со временем, нерешительность и нерасторопность сводили на нет все его усилия. В конечном счете виною всему было отсутствие у него целеустремленности и деловой хватки, но сам он, похоже, до сих пор в полной мере этого не осознавал. Будучи по натуре человеком совестливым, но пассивным и робким, он, как видно, считал своим долгом неукоснительно следовать предписанным свыше законам морали, а все остальное, включая удачу или отсутствие оной, относил на волю провидения. Но когда мать в открытую предъявляла ему свои претензии, он терялся и виновато опускал голову. Таким образом, победа всегда оказывалась на ее стороне, но радости почему-то не приносила. Чем очевиднее казалась ее правота и чем больше сникал отец, тем безотраднее становилось у нее на сердце, и она продолжала сетовать на жизнь, роняя слезы и хлюпая носом, как маленькая девочка.

Нынешняя ссора была разыграна по тем же нотам, что всегда, и завершилась, как все предыдущие: отец смущенно хмурился, а мать обиженно утирала слезы.

«Не волнуйся, папочка, – произнесла с постели Отоми, взяв на себя роль миротворицы. – Прежде, гостя у Оё-тян, я не раз заводила ее граммофон и не было случая, чтобы на пластинке появилась хоть одна царапинка. Я знаю, как с ним обращаться, только вы проследите, чтобы никто, кроме меня, к нему не подходил».

В ту пору она еще не была так слаба, как теперь, и могла, сидя в постели, заводить граммофон, который поместили возле нее на низком облупившемся столике из лакированного папье-маше. Поручив матери время от времени подкручивать ручку, она прилаживала иглу и ставила пластинку на диск. Вскоре даже отец, позабыв о произошедшей накануне размолвке, пристрастился к слушанью «этой штуковины» и, бывало, потягивая свое вечернее сакэ, с благодушным видом замечал: «О, кажется, это фрагмент из пьесы “Чудо в храме Цубосака” в исполнении Росё[9]… Отоми, дочка, проиграй-ка эту запись еще разок. До чего же приятно, что можно вот так, сидя дома, послушать песенный сказ!»

Матери больше нравились песни нагаута[10]; отыскав в ящике пластинки с голосом Идзюро или Отодзо[11], она подавала их Отоми с просьбой завести. Создавалось впечатление, что выпрошенный ради больной дочери граммофон превратился в игрушку для родителей, а сама она состоит при них в качестве механика. Переслушав одну за другой все двадцать пластинок из коллекции племянницы и много раз наблюдая, как Отоми помещает их на диск и опускает иглу, они давно уже могли освоить эту премудрость и справляться самостоятельно, но ни тому, ни другому даже в голову не приходило прикоснуться к этому загадочному устройству. Болезненно исхудавшая девочка сидела на своем тюфяке в наброшенном на плечи тяжелом ватном кимоно и с деловитым спокойствием исполняла свою работу, а примостившиеся возле нее родители, благоговейно склонив головы, внимали плывущим из раструба звукам. Это было и впрямь удивительное зрелище: Отоми напоминала шаманку, совершающую какой-то магический обряд, родители, словно двое простецов, зачарованно наблюдали за ее священнодействием, а сам граммофон казался волшебным, таинственным предметом, недоступным разумению обыкновенного человека.

Постепенно состояние Отоми ухудшилось, она уже не выдерживала даже небольших физических нагрузок, а поскольку заменить ее было некем, граммофон укрыли платком и поставили на комод. И тут вдруг оболтус Сёдзабуро вздумал на него покуситься. Неудивительно, что Отоми с матерью так остро на это отреагировали.

– Прекрати, Сёдзабуро, тебе говорят! Заводить граммофон среди дня не полагается, а главное – ты не умеешь с ним обращаться!

– Тоже мне хитрое дело! Не бойтесь, я всего лишь на время его позаимствую.

«Ну и жадюги! Ишь, как они всполошились из-за этой ерунды! – в сердцах подумал Сёдзабуро. – По нынешним временам граммофон не такая уж диковина, чтобы над ней трястись. Чем так трепетать и беспокоиться, лучше было вообще его не брать. А эта Оё-тян тоже хороша, привыкла корчить из себя важную особу. “Ой, только смотрите ничего не поцарапайте! И не крутите ручку слишком сильно!” Как будто это драгоценность, равной которой не найти нигде в мире. Любой прибор по мере использования хоть немного, но повреждается, а если тебя это не устраивает, нечего его покупать!»