Дзюн-Итиро Танидзаки – Разговор по дороге (страница 1)
Дзюнъитиро Танидзаки
Разговор по дороге
Серия «Эксклюзивная классика»
Перевод с японского
© Перевод. Т. Редько-Добровольская, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Печали еретика
Сёдзабуро спал и во сне сознавал, что видит сон. Белая птица кружила у него над головой, размахивая своими ослепительными атласными крыльями. Временами она так близко подступала к его лицу, что становилось трудно дышать, и на ресницы ему падал пух, легкий и чистый, как тающий на лету весенний снежок.
«Все это мне снится», – снова и снова повторял он про себя. Мало-помалу сознание его притуплялось и все глубже погружалось в сладкую, благоуханную грезу, но стоило сделать усилие, и оно вдруг обретало ясность, как будто в мозгу вспыхивал смутно мерцающий свет. Сёдзабуро казалось, что он блуждает в каком-то особом мире, на грани между сном и явью; ему не хотелось ни пробуждения, ни полного ухода в забытье, он старался как можно дольше оставаться в этом межеумочном пространстве. «Если пожелаю, я смогу проснуться в любой момент», – подумал он, но созерцание прекрасной белой птицы наполняло его душу непостижимой, упоительной радостью, которую было жаль прерывать.
Льющиеся в окно лучи яркого полуденного солнца ложились ему на веки, превращаясь в белую птицу из сновидения, а шум ветра снаружи – в шорох ее крыльев. Сёдзабуро знал, что способность видеть такие сны является редчайшим даром, и получал удовольствие при мысли о том, что подобный опыт, подобное благословенное состояние доступно лишь человеку с болезненно обостренными нервами, как у него. Кто знает, возможно, он способен быть творцом своих сновидений. Сёдзабуро напряг воображение и попытался представить на месте белой птицы еще более обольстительное зрелище – прекрасную юную деву. Постепенно теряя очертания, птица растворилась в окружавшем ее мраке, и перед глазами у Сёдзабуро возникли мириады радужных шариков, похожих на выдуваемые ребятишками мыльные пузыри, а на самом крупном из них изобразилась фигура неописуемо прекрасной нагой женщины. Колеблемая ветром, она, казалось, пританцовывала, принимая все более соблазнительные позы.
«О, какое блаженство! – воскликнул про себя Сёдзабуро. – Мой мозг и впрямь наделен какими-то волшебными, мистическими способностями. Мне по силам творить свои сны. Быть может, во сне я встречу ту, о ком мечтаю. Будь моя воля, я бы никогда не пробуждался!..»
В этот миг Сёдзабуро открыл глаза и тотчас ощутил досаду – совсем как ребенок, у которого от чрезмерного усердия лопнул мыльный пузырь. В попытке вернуть рассеявшееся в воздухе видение он поспешно зажмурился, но ни пленительная дева, ни белая птица к нему больше не возвращались.
Сёдзабуро нехотя поднялся, подошел к окну и, подперев щеку ладонью, устремил взгляд на весеннее небо, наславшее ему эти причудливые картины. По чистой майской лазури плыли клочковатые облака, а разгулявшийся ветер гнал их все дальше и дальше в сторону севера.
«Как прекрасно это небо и как прекрасен был мой сон, – подумал Сёдзабуро. – Почему же мир, в котором я живу, так уродлив и гнусен?»
При этой мысли он с еще большим сожалением вспомнил пригрезившиеся ему образы, и сердце его заныло от тоски.
В убогом жилище, где ютилась его семья вместе с прочими обитателями двухэтажного барака на задворках узкой улочки в Хаттёбори, ничто не могло порадовать взор, кроме бездонного неба за этим окном. Маленькая комнатушка наверху, которую он занимал, походила на тюремную камеру, все здесь: циновки на полу, раздвижные дверцы шкафа, стены – было заляпано пятнами, словно щеки чумазого мальчишки, поедающего дешевые сладости, а душный, затхлый воздух, копившийся весь год под низким потолком, пропитывал Сёдзабуро до мозга костей. Если бы не это единственное окно и виднеющийся за ним кусочек неба, он бы, наверное, давно уже умер или сошел с ума. Трудно было поверить, что эта тесная каморка предназначена для проживания человека – благородного существа, гордо именующего себя венцом природы.
Но сколь ни отвратителен был мир вокруг, Сёдзабуро отнюдь не стремился его покинуть и по примеру сказочного героя унестись в какую-нибудь волшебную страну или воспарить к небесным чертогам. Он хотел оставаться в здешнем, невыдуманном мире и наслаждаться жизнью, подобно растению, которое, родившись из земли, пускает в ней свои корни и тянется ввысь. Разве это так уж невозможно? Живя на отшибе в жалкой халупе, он видит одни лишь мерзости, горести и неудачи, но большой человеческий мир не может быть до такой степени мрачен и холоден. Стоит ему обрести богатство, здоровье и зажить по-царски, этот мир, вне всякого сомнения, покажется куда более радостным и прекрасным, чем любая волшебная страна или небесные чертоги. В нынешнем его положении все это выглядело несбыточной мечтой, сумасбродной фантазией, тем не менее он верил в такую возможность – она представлялась ему более реальной, нежели перспектива попасть в рай или очутиться в блаженном краю Хуасюй[1]. Одного этого было достаточно, чтобы не поддаваться отчаянию. Даже если он и не достигнет вершин благополучия, главное – вырваться из нищеты и попытаться шаг за шагом, ступенька за ступенькой подняться в своем общественном положении. Самое малое продвижение на этом пути уже стало бы великим благом. Но как сделать первый шаг? Этого он не знал и приходил в ярость от собственного бессилия.
В самом деле, ведь он ничем не хуже других. Почему же ему выпало несчастье прозябать в нищете и он вынужден карабкаться вверх с самого дна? Почему богам, ведающим людскими судьбами, было угодно воздвигнуть на его пути такие преграды? Чем дольше Сёдзабуро размышлял над этим, тем большее негодование его охватывало. Ладно бы речь шла о каком-то тупице, бездари или ничтожестве, которому приличествует родиться и умереть в трущобе, но он – одаренный, многообещающий юноша, он учится в одном из самых престижных университетов и по окончании его получит степень бакалавра литературы. Живя среди нищего сброда, в окружении этих никчемных людишек, похожих на муравьев, копошащихся в своей куче, Сёдзабуро не считал их ровней себе. Он не из тех, кто способен существовать, перебиваясь со дня на день и не задумываясь о своем положении. Он наделен громадным творческим даром и прочими недюжинными способностями. Однако ни этот дар, ни эти способности не открывают ему дороги к процветанию и материальному благополучию, они распространяются лишь на сферу искусства, а значит, он обречен до конца дней влачить жалкое существование.
– Тьфу! Я покажу вам, как измываться надо мной! – неожиданно выкрикнул Сёдзабуро и тут же осекся, словно испугавшись собственного голоса.
С некоторых пор у него появилась привычка, чуть что, во всеуслышание разговаривать с самим собой. Добро бы он проговаривал вслух какую-то связную, долго вынашиваемую мысль, но в том-то и дело, что слова или фразы, внезапно срывающиеся с его уст, были абсолютно спонтанны и скорее походили на причуду, своего рода passing whim[2]. К счастью, как правило, в такие моменты никого рядом с ним не было, в противном случае он наверняка устыдился бы, поняв, что нечаянно сболтнул что-то нелепое и угрожающее. Набор этих нелепых, угрожающих фраз был более или менее постоянным и своей дикостью напоминал бред сумасшедшего. В сущности, их было три.
Первая гласила: «Уничтожить Кусуноки Масасигэ, разгромить Минамото ёсицунэ»[3].
Вторая состояла из трижды повторенного женского имени: «Охама-тян, Охама-тян, Охама-тян!»
И, наконец, третья: «Убить Мураи, убить Хараду».
По непонятной причине именно эти три фразы чаще всего приходили ему на ум, и не было дня, чтобы он не произнес какой-либо из них. Все они были довольно коротки, и, лишь проговорив их полностью, Сёдзабуро внезапно спохватывался и приходил в чувство. Например, за упоминанием о Кусуноки Масасигэ должны были непременно следовать слова «разгромить Минамото ёсицунэ» – только после этого наступало просветление, и он в испуге умолкал. В случае с женским именем требовалось повторить его не менее трех раз. Точно так же он не мог ограничиться упоминанием о Мураи, не присовокупив к нему злосчастного Хараду. Все это произносилось вполголоса, скороговоркой – так, как люди разговаривают во сне.
Среди имен, возникавших в его бреду, более или менее понятным было лишь имя Охама-тян. Так звали его первую любовь. Два или три года назад Сёдзабуро, неспособный к долгим сердечным привязанностям, расстался с этой девушкой и с тех пор ни разу о ней не вспоминал, поэтому было странно, что ее имя так часто срывается у него с его языка. И все же в какой-то мере это поддавалось логике: пусть он ее забыл, но, как всякая первая любовь, она не могла не оставить следа в его душе.
Куда более загадочной выглядела фраза о Мураи и Хараде. Эти двое были его однокашниками по средней школе, но нельзя сказать, что он поддерживал с ними сколько-нибудь близкие отношения. Они всего лишь учились вместе и ни разу не участвовали в каких-либо совместных играх или затеях. Правда, эти мальчики были самыми симпатичными в классе, и Сёдзабуро к ним тянуло. Одно время он даже нередко видел их во сне, но в реальности общение с ними оставалось поверхностным и прохладным. Красавчики не искали его дружбы, а ему не хватало храбрости сделать первый шаг. По окончании школы оба исчезли из его поля зрения. Если верить слухам, Мураи вернулся в свою родную деревню и занялся фермерством, а Харада поступил в медицинский колледж на Кюсю. Больше Сёдзабуро с ними не встречался и в переписке тоже не состоял. С течением времени их образы потускнели в его памяти, и он, казалось, совершенно забыл об их существовании, но спустя много лет видения из прошлого нет-нет да и проносились у него перед глазами подобно падающим звездам и тут же гасли, не давая ему сообразить, что к чему. В такие мгновения он и выпаливал: «Убить Мураи, убить Хараду…»