Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 86)

– Думаю, стоит вернуться в Нью-Йорк пораньше, – предложила Эмма.

– Терпеть не могу сдаваться, – пробурчала я.

– Ты не можешь позволить себе пережить еще один приступ, – продолжала моя помощница. – Особенно здесь.

Для Эммы Нью-Йорк, кроме всего прочего, означал еще безопасность и доступ к хорошим врачам. Я слушала ее вполуха, уже решив, что поеду к медиуму Ларри Лонергану и попрошу его взглянуть на мое будущее.

– Возвращайся в Нью-Йорк, – посоветовал он, как и прошлым летом. – Собирай вещи и уезжай отсюда, пока еще не растеряла здоровье. В Нью-Йорке у тебя хорошие доктора, да и ритм жизни там, кажется, подходит тебе лучше всего. Уезжай.

– Ларри тоже считает, что мне нужно уехать, – поделилась я с Эммой. Услышав это, девушка не смогла скрыть облегчения. – Только давай приведем дом в порядок, чтобы можно было сдать его в аренду, – попросила я.

Мысль о том, что здесь будут жить другие люди, приводила меня в бешенство, но это казалось единственным разумным выходом. Эмма взялась за дело, позвав на помощь свою подругу Кэти Уолш – та приехала из Техаса. Я почти не вмешивалась в процесс, предпочитая заниматься творчеством и работать над «Магелланом». Несмотря на увеличенную дозу лекарств, тревога в душе все росла. С каждым днем мне становилось хуже и хуже. Доменика беспокоилась за меня. Моя сестра Либби – тоже, а еще школьная подруга Линни Лэйн. Все боялись очередного срыва. Я с неохотой выслушивала их опасения. Уезжать не хотелось, хоть я и понимала, что должна это сделать. Эмма с Кэти убрали наши личные вещи в кладовую и заперли ее на ключ. Оголившийся без привычных глазу картин и безделушек, дом был готов встретить новых обитателей.

– Пора, – скомандовала Эмма.

– Пора, – согласилась я.

Мы в очередной раз загрузили «хонду» рабочими материалами, вещами и собачьими овчинными подстилками. Пересекли узкий деревянный мостик, отмечающий границу владений. Путь в Нью-Йорк был долгим. Мы ожидали трудностей, но, к счастью, все обошлось. Добравшись до Колорадо, мы уже смеялись, подшучивали друг над другом, довольные, что вовремя уехали, избежав большой беды.

– Может, с Таосом и правда что-то не так, – неохотно призналась я.

– Значит, вперед, в Нью-Йорк! – откликнулась Эмма.

И мы направились на восток.

Казалось, что, пересекая полстраны, мы не просто едем в Нью-Йорк, а приближаемся к моему душевному здоровью. Чем дальше мы уезжали от Таоса, тем меньше и меньше становилась моя ежедневная доза таблеток. Вернувшись на сияющее зеленью Восточное побережье, я почувствовала себя гораздо уверенней, чем в Нью-Мексико, и, вспоминая, до каких пределов безумия меня уносило раньше, не могла не радоваться этому. К тому же, как раз когда мы вернулись, в моей жизни возник старый, еще со времен колледжа, друг, Джек Хофсисс. За то время, пока мы не виделись, он стал выдающимся режиссером. Его очень заинтересовал мой мюзикл «Магеллан»; ну а мы, конечно, были безумно рады такой неожиданной поддержке. Вновь Нью-Йорк предлагал нам именно то, в чем мы нуждались. Из Таоса позвонил Ларри – сообщить, что высмотрел в моей судьбе некий «естественный резонанс» с каким-то новым человеком. Я рассказала ему о Джеке.

– Это он и есть, – фыркнул Ларри. – Ну все, считай, тебе брошен вызов.

Но с «Магелланом» иначе и не получилось бы, ведь по масштабу с ним мало что могло сравниться. Состоящая из семи частей, история великого мореплавателя рассказывалась в шестидесяти пяти песнях и инструментальных композициях. В ней нашлось место морякам, женам моряков, штормам в океане, мятежам, голоду и наконец заслуженному ликованию. Магеллан был одержимым человеком, провидцем, изменившим свою судьбу наперекор богам. Он не мог остановиться и задуматься об опасностях – ему просто приходилось плыть дальше, воюя с собственными страхами.

В работе над «Магелланом» важно было не оглядываться на уже сделанное. Мюзикл выстраивался по частям, фрагмент за фрагментом, как строят на верфи корабль. Я слышала в голове героические мелодии. Эмма добавляла к ним гармонию. Порой история становилась настолько страшной, что ее почти невозможно было писать дальше. В плавание ушли двести пятьдесят семь человек. Выжило семнадцать. На корабле свирепствовали цинга и мятежи. По дороге через Тихий океан людей мучил жестокий голод. Создание музыки, описывающей такие события, было эмоциональным вызовом – и часто казалось, что мне не хватит сил с ним справиться.

Не помню, когда именно я последовала совету Макса Шоуолтера и стала возносить молитву Оскару Хаммерстайну II. Ведь он написал «Плавучий театр», совершенно непомерное по масштабу шоу, и знал толк в грандиозных замыслах. «Просто продолжай дальше», – кажется, отвечали мне. И вновь я шла к пианино, садилась за него и подбирала мелодии, теснившиеся у меня в голове.

– Что ты сейчас пишешь? – спрашивали меня друзья на встречах. Совершенно обыденный вопрос, но отчего-то мне было неловко ответить: «Оперу». Кто я такая, музыкант-самоучка, чтобы замахнуться на столь сложный проект? И все же это шоу само призывало меня, вновь и вновь, неумолимо и не слушая никаких оправданий. Как жена Магеллана, я была помешана на его путешествии. Все больше и больше мелодий ложилось на бумагу.

Когда осень уступила место зиме, мы с Эммой взялись за дело еще усерднее. Жуткий скелет «Магеллана» стал понемногу обретать плоть и кровь. Наконец мы впервые осмелились исполнить его целиком – для Джека Хофсисса. Его ответный энтузиазм обнадежил нас. «Мне это нравится», – заявил он, а в следующие несколько минут набросал список изменений, которые считал необходимыми. Внести его поправки было не так-то просто. Джек правил тексты, добиваясь, чтобы каждый герой был узнаваем, имел свое лицо. Чего они хотят, наши герои? Получат ли они это? Благодаря вмешательству Хофсисса история приобретала форму и гармоничность. «Считайте меня чем-то вроде диспетчера задач, как в компьютере», – бывало, мягко комментировал он, вручая нам очередной список изменений. Мы с Эммой считали, что нам несказанно повезло с таким талантливым режиссером. Я молилась Оскару Хаммерстайну II и Джону Ньюлэнду, прося у них творческих сил, чтобы воплотить все пожелания Хофсисса в жизнь.

«Магеллан» полностью занимал наши утра, а к обеду я садилась – и писала об уроках, которые мне преподал этот грандиозный мюзикл, уроках выносливости и терпения. «Вера и воля» – так я озаглавила рукопись; по сути, описывала формирование меня как художника, рассказывала об обретении смелости и мужества перед лицом сомнений. Что ж, мужество мне и самой бы не помешало. Я давно уже знала, что таблетки, которые мне прописаны, имеют опасные побочные эффекты, и теперь один из них начал проявляться – в виде непроизвольного тика.

– Вот, ты опять это делаешь, – иногда замечала Эмма. В попытке свести все к шутке мы даже дали моему бедному тику кличку Та-дам. – У тебя опять Та-дам.

– Если не сменить лекарство, тик может стать постоянным, – предупредила меня психофармаколог.

– Я боюсь менять одни лекарства на другие, – призналась я. «Навану», по крайней мере, я могла доверять, до сих пор он успешно не давал мне угодить в психушку.

– А я боюсь, что у вас нет выбора, – настаивала врач.

Я обратилась за альтернативным мнением и выслушала еще более мрачные новости. Оказалось, что я и так уже слишком долго «сижу» на «Наване» и принимала его в очень опасной дозировке. Скрепя сердце, я решила сменить не только лекарства, но и врача. Иначе в будущем мне грозила инвалидность.

– Но как же мы это сделаем? – спросила я у нового доктора.

– Медленно и постепенно, – был ответ.

Замена «Навана» на другой препарат действительно прошла постепенно. Каждую неделю я уменьшала дозу «Навана» и увеличивала дозу другого лекарства под названием «Рисперидон». С рассудком вроде бы ничего не случилось, зато я потолстела за это время на десять килограммов. Столь резкий набор веса привел меня в ужас.

– Да, с «Рисперидоном» такое бывает, – ответил мой врач. Его волновало мое психическое здоровье; до физического ему не было никакого дела.

Зато я не могла относиться к своему телу равнодушно! Одежда перестала на меня налезать. Становилось стыдно, когда приходилось вставать и выступать перед публикой, учить студентов. Я чувствовала себя непривлекательной.

– Ты отлично выглядишь, – успокаивал меня Жерар. – У тебя такое красивое лицо.

– Зато чувствую себя вовсе не отлично, – бурчала я.

И мне действительно было плохо. Вдобавок к лишним килограммам, которые теперь приходилось на себе таскать, появился и «психический лишний вес». Контакт с высшими силами вдруг исчез без всяких видимых причин. Вера стала умозрительным понятием, а не непосредственно переживаемым опытом. Рассказывая в своих книгах о вере, я обнаружила, что на самом деле пишу о темной стороне человеческой души. Меня словно занесло в чужую страну, из которой нет выхода.

«Только не пей», – напоминала я себе, когда чувствовала, что депрессия усиливается. Мне стали подмигивать вывески баров. Свет в магазинах, торгующих алкоголем, как будто ярче вспыхивал при моем приближении. Казалось, я ощущаю вкус виски на кончике языка. «В твоей жизни не происходит ничего такого, с чем алкоголь мог бы справиться», – внушала я себе. По ночам меня тянуло на сладкое, и до поры до времени удавалось заменять эту тягу фруктами. Конечно, это лучше, чем пить, но, честно говоря, меня уже начинало тошнить от клубники.