Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 88)

Двенадцатинедельный курс в Нью-Йоркском открытом центре завершался, и в последний вечер ко мне подошла высокая красивая блондинка, Барбара Робертс. Протянула мне конверт со словами:

– Думаю, вам это может быть интересно.

Вскрыв послание, я нашла внутри весьма впечатляющее резюме Барбары и письмо, предлагающее помощь с постановкой «Сбежавших душ». «Вообще-то я стремлюсь стать театральным продюсером, – говорилось в письме, – но не против заняться этим, чтобы помочь вам». Далее в письме значилось, что нам лучше всего могла бы подойти сцена театра Vineyard – один из поставленных там мюзиклов, «Авеню Кью», выиграл премию «Тони».

Нам с Эммой захотелось ущипнуть друг друга, убедиться, что это не сон. Конечно, радуясь любой помощи с мюзиклами, мы не могли сказать Барбаре Робертс ничего, кроме «да». Кроме того, выяснилось, что она знакома с творчеством Джека Хофсисса и полагает, что Vineyard заинтересован в работе с ним. В свою очередь поговорив с Джеком, мы узнали, что он тоже считает этот театр идеальной площадкой для «Душ». Оставалось только получить согласие от самого театра. Мы с Эммой отдали либретто и диск с музыкой на оценку – и места себе не находили, дожидаясь вердикта. Когда терпение уже почти лопнуло, позвонила Барбара: им все понравилось. И даже больше чем понравилось. Место в репертуаре нам предложить пока не могли, но готовы были предоставить сцену для еще одного, полномасштабного прогона, после которого мы наверняка найдем спонсора. Театр хотел поддержать нас всем, чем мог, включая широкое освещение в прессе и подбор нам подходящего агента, который смог бы добиться полноценной постановки наших мюзиклов. Мы с Эммой не скрывали восторга. Во время первой встречи с руководством Vineyard я посмотрела на свою помощницу, и по щекам потекли слезы облегчения.

Привыкшие к роли аутсайдеров в сфере музыки, мы вдруг оказались внутри театрального мира, причем на очень бойком месте. Название Vineyard теперь ассоциировалось не иначе как с чудом. По предложению Хофсисса мы пока оставили в покое «Магеллана» и полностью переключились на «Сбежавшие души». Джек держал в голове какие-то мелкие, но необходимые переделки, и мы стали работать вместе, как когда-то с Майлером, чтобы макисмально точно настроить и либретто, и музыку. Вскоре оказалось, что замечания Хофсисса, касающиеся «Душ», даже более полезны, чем те, которые он делал к «Магеллану». Все это сопровождалось менторскими наставлениями:

– Девочки, я никогда не соглашусь, чтобы вы шли у кого-то на поводу и что-то меняли в своем творении, если считаете, что это вредит спектаклю. Но тем не менее у меня есть несколько мыслей по поводу нашего мюзикла.

Оказалось, что под «мыслями» Джек имеет в виду новую композицию-увертюру и новый романтический дуэт главных героев. Мы с Эммой, счастливые, бросились сочинять нужные мелодии. Хофсисс твердо придерживался мнения, что в мюзикле главное – все-таки музыка, а не драма.

– Тут надо еще добавить. Тут сделайте чуть длиннее, – советовал он. Или: – Эта песня должна быть смешной. Найдите слово, чтобы рифмовалось со словом «крестоносец», но не «рогоносец», а что-нибудь еще веселее.

Впрочем, пытливый взгляд Джека падал не только на ноты. По его предложению в либретто появилось несколько новых поворотов. Я придумала еще двух героев – унылую старую деву и раскаявшуюся проститутку. Хофсисс возмутился:

– Раскаяние – это не смешно!

Он хотел, чтобы герои упорствовали в своих заблуждениях, грешили до самого конца – и, конечно, был прав. В этом случае они становились гораздо смешнее.

– Вспомни Эдо Энни из «Оклахомы!»! – кричал Джек. – Она же не раскаялась!

В том, чтобы быть смешным, есть своего рода облегчение. Совместная работа с Хофсиссом больше напоминала игру, но мюзикл получался действительно красивым. Мы с Эммой написали увертюру. Написали новый дуэт. Я делилась своими успехами с Бернис, а она только усмехалась, радуясь, что была права и что все у меня получается как надо. Психоаналитик безоговорочно приветствовала все, что связано с музыкой, и надеялась, что благодаря всей этой возне с «Магелланом» и «Сбежавшими душами» мой темперамент наконец-то явит себя во всей красе – и очень скоро.

С расшатанными нервами, страдая от перепадов настроения из-за смены лекарств, я боролась с приступами депрессии. Может, все и было в порядке – но точно не у меня. Казалось, я карабкаюсь в гору, и эта гора с каждым днем все круче. Не хотелось проявлять свой темперамент; вообще ничего не хотелось. Постоянно мрачное настроение злило уже даже меня саму. Помню, как прижала руку ко лбу и выдохнула:

– Вот тьма!

К счастью для меня – а может, к несчастью, – Эмма услышала мое восклицание и сочла его довольно забавным.

– Вот тьма?! – передразнила она.

– Только не начинай. У нас ведь все хорошо и так далее?

– Надеюсь, что так!

После этого случая выражение «вот тьма» стало у нас полушуткой, полумемом – а мне сейчас шутки были нужны как никогда. Вновь в моей жизни наступило время, когда следовало принять то, что я не могу изменить, и менять то, что мне по силам. Новое лекарство спустя какое-то время вызвало тот же тик, что и «Наван». Придется подбирать другой препарат, заявил мне психофармаколог. Тик – слишком серьезный симптом, чтобы не обращать на него внимания.

– А что будет, если я снова откажусь вообще от всех лекарств? – поинтересовалась я.

– Плохая идея. Месяца два вы продержитесь, но потом все станет плохо. И вы знаете, что значит «плохо».

Да, я знала, что значит «плохо», и переживать это заново мне не хотелось, не говоря уже о том, чтобы снова впутывать в свои проблемы Эмму с Доменикой. Пока за моей биохимией следили, поправляя ее лекарствами, жизнь казалась терпимой – во всяком случае, намного лучше, чем очередной «психотический приступ». Депрессию удавалось сдерживать с помощью утренних страниц, творческих свиданий и прогулок. Да, каждое утро, когда я просыпалась, депрессия меня уже ждала, но я могла обойти ее стороной – и обходила. Пусть я несчастлива, пусть меня тревожит «тьма», но я по крайней мере нормально функционирую, особенно если вспомнить, какой долгий путь пришлось пройти, прежде чем удалось добиться такого результата. А раз я функционирую, значит, могу писать. Могу преподавать. Могу играть на пианино и записывать мелодии, звучащие в голове. Казалось, вся придуманная мной прекрасная музыка родилась вопреки моему темпераменту и душевному состоянию. «Пусть все будет в меру хорошо, – напоминала я себе. – День за днем». Слава богу, тяга к алкоголю стала уменьшаться.

Итак, врач снова изменил схему приема лекарств. Теперь я принимала две разные таблетки: утром – «Абилифай», а днем – небольшую дозу «Рисперидона», который мне пообещали вскоре вовсе отменить.

– Скажите спасибо, что у нас вообще есть чем вас лечить, – заявил мне психофармаколог. – Подумайте, что было раньше, когда их еще не изобрели.

Я сразу вспомнила родителей, их постоянные психозы, и решила, что буду принимать таблетки. А доктору ответила:

– Не хочу об этом думать.

Как бы я ни относилась к лекарствам, меньше чем через неделю мне стало ощутимо лучше. Видимо, у моего заболевания все-таки чисто биохимическая природа; так же считал и мой врач. А еще, возможно, дело в стрессе из-за давно откладываемого решения. Если быть точной: я живу в Нью-Йорке, но меня по-прежнему тянет в Таос.

– Мне кажется, Таос для тебя – своего рода мечта, – подытожила Доменика. – Он никогда не давал тебе того, что обещал.

– И ты никогда не была счастлива в Таосе, – решительно заявил мне самый близкий друг из «трезвых алкоголиков». – А еще мне кажется, что ты романтизируешь алкоголь.

Эти слова очень меня удивили. Но еще больше удивила Эмма:

– Как ты вообще можешь думать о Таосе? Тебя там чуть не убили. Там небезопасно. Там нет нормальных врачей. Там нет современной медицины. Там нет никакого порядка. Ты что, хочешь балансировать между жизнью и смертью?

– Там красиво. Мне не хватает красоты, – объяснила я.

– В Нью-Йорке тоже красиво, – не отступалась Эмма. – Центральный парк вот красивый. И можно ходить туда хоть каждый день.

– Конечно, можно, – сдалась я. И вознесла молитву Господу, прося указать мне путь.

А утром проснулась с четким ответом в голове: отпусти Таос. Признай, что время, проведенное там, ушло безвозвратно. Сохрани друзей, не забудь воспоминания – и двигайся дальше.

Я взвесила ответ в голове. Думала, что вздрогну от боли, когда впущу в себя эту мысль – мысль, что откажусь от своего дома, – но вместо этого на душу снизошло странное спокойствие. Может быть, действительно Нью-Йорк – самое безопасное для меня место на земле.

«Цвети там, где тебя посадили», – советовали мне наставники по трезвости.

И тут я вдруг поняла, что, отказываясь от Таоса, полностью отдаю себя в руки Господа. «Располагай мной, делай со мной все, что пожелаешь», – молилась я когда-то – и вот, видимо, такова и была воля Бога.

В Нью-Йорке у меня много студентов, которых я учу быть творческими личностями. Я художник среди других художников, еще одна душа, стремящаяся к великому морю душ. В Нью-Йорке я – еще один трезвый алкоголик в огромном потоке таких же, как я. Моя история – всего лишь одна среди многих. И она еще не закончена. Я не подошла к финишу – наоборот, стою на старте. И могу добавить свой голос к общему хору. По крайней мере, могу попытаться.