Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 87)

– У меня нервы совсем расшалились, – жаловалась я Эмме. – Словно я пьяная.

– Но ты же не пьешь, – замечала она.

Наконец мне удалось отыскать «трезвого алкоголика», который боролся с тягой к выпивке на пятнадцать лет дольше, чем я. Встретилась и пожаловалась, как отвратительно себя чувствую, какую острую боль причиняет мне реальность.

– Никто никогда не говорил, что быть трезвым – приятно, – ответил мой наставник. – Конечно, здорово, когда получается именно так, но это не значит, что от трезвости стоит ожидать исключительно плюшек. Жизнь – вообще постоянный стресс. А тот, кто утверждает обратное – либо дурак, либо живет так, что я его не понимаю. Просто оставайтесь трезвой. И не измеряйте так часто свою эмоциональную температуру. Занимайтесь с другими бывшими алкоголиками. Выбирайтесь, хотя бы по чуть-чуть, из своей скорлупы. Это всегда помогает. Просто иногда бывает некомфортно.

Отыскать «трезвого алкоголика» из новичков, чтобы поделиться с ним опытом, не составило труда. Долгие годы моей трезвости впечатляли людей, особенно «новообращенных». Во мне ценили опыт, силу и постоянную надежду на лучшее. Выслушивая чужие проблемы, я меньше зацикливалась на своих собственных. Даже смогла закончить «Веру и волю» и взялась за новые эссе, теперь уже ища вдохновения не в Таосе, а в Нью-Йорке. Но все так же боролась с депрессией и с сильной тягой к выпивке. Это стало отражаться на творчестве. Все мои эссе, кажется, были посвящены одному и тому же: как держаться, когда уже нет сил; как искать в себе настойчивость, которая так нужна всем творческим людям. Каждый день садясь за письменный стол, я сама тренировала в себе выносливость и упорство, но ощущение было такое, словно я поднимаюсь на высокую гору. Чего мне действительно сейчас не хватает, думала я, так это хороших новостей. Что ж, новостей я так и не получила, зато в очередной раз по полной окунулась в знакомый всем художникам творческий минор.

– Редактор была без ума от «Призрака Моцарта», – сообщила мне литагент, – но редколлегию она убедить не смогла.

Я уже слышала о таких случаях от своих коллег. Все чаще на решение о публикации влияло не литературное качество текста, а мнение маркетологов, оценка рыночного потенциала будущей книги. Если она не тянула на бестселлер – иными словами, если резко отличалась от всего, что уже выходило раньше, – у автора возникали трудности с ее публикацией.

– Твой роман понравился еще одному редактору, из другого издательства, – снова позвонила мне литагент. – Посмотрим, сможет ли он продавить ее через начальство.

Прошло некоторое время, но новости были неутешительными. «Ваша рукопись не была одобрена отделом маркетинга», – объяснили мне.

Еще дважды агент звонила с «хорошими», «но пока неточными» новостями. Несмотря на веру в себя и свой талант, я чувствовала, что обстоятельства складываются против меня. Может, моя книга слишком необычна, может, она резко отличается от всего, что до сих пор «выстреливало» на рынке? Обескураженная, моя агент развела руками.

– Может, стоит еще раз взглянуть на книгу, другими глазами? – предложила она. – Ведь мы подбираемся так близко – и везде неудачи!

Я забрала у нее роман и еще раз его прочла. Герои мне по-прежнему нравились. Сюжет тоже. Может, стоит что-то дописать или изменить? Понять бы только, что именно… Поколебавшись, я отослала рукопись Эду Таулу, Жерару и Линде Кан. Их замечания были минимальны. «Мы считаем, что тут все замечательно», – таков был общий вердикт. Расстроившись окончательно, я отправила книгу Доменике – та в это время работала над сценарием. Я удивилась и обрадовалась, когда дочь вернула мне рукопись с подробными и довольно верными пометками.

Я решила поправить текст в соответствии с ее замечаниями. У дочери с детства был талант подмечать, что не так с тем или иным произведением искусства. Я еще, помню, шутила с Мартином: дескать, режиссер и писатель произвели на свет идеального критика. Что ж, так оно и было: талант видеть недостатки в Доменике был силен, как, пожалуй, ни в ком. Некоторые ее исправления показались мне откровенными придирками – чтобы заметить недочет, надо было под лупой текст изучать, а она все равно углядела! Но меня не отпускала мысль, что, возможно, именно благодаря этим исправлениям книга приобретет вид, нужный «отделам маркетинга». Прочитав роман после правки, я вынуждена была признать, что текст неуловимым образом улучшился. Литагент со мной согласилась, и мы вновь, скрестив пальцы на удачу, разослали рукопись по издательствам.

Но не только на книжном фронте нужно было надеяться на удачу. Нам с Эммой предстоял последний, финальный прогон «Сбежавших душ» – для потенциальных спонсоров. Изначально он планировался на середину января, но на это время оказалось трудно набрать команду, потому что многие разъехались на зимние каникулы. По совету Майлера прогон был сдвинут на февраль; высвободившееся «дополнительное» время мы решили потратить на подгонку и доведение спектакля до ума. То был опасный период: мы меняли мюзикл, пусть даже по мелочи, не для того чтобы улучшить его, а просто чтобы что-то делать. Но хороший художник должен знать, когда следует остановиться, и потому, волнуясь еще больше, чем всегда, мы все-таки усилием воли оставили спектакль в покое. Как получится, так и получится.

Кима Григзби мы вновь пригласили на должность музыкального директора. Майлер снова включился в работу с исполнителями. Эмма сбилась с ног, копируя партитуру. Повсюду разослали приглашения. Такой прогон, только для спонсоров, обошелся мне в пятнадцать тысяч долларов; не хотелось бы устраивать его повторно. По предложению Майлера я наняла женщину, единственная обязанность которой состояла в том, чтобы обеспечить появление в зрительном зале всех потенциальных спонсоров. В то время я параллельно вела еженедельные курсы в Нью-Йоркском открытом центре и пригласила своих учеников тоже прийти и посмотреть мюзикл – как наглядный пример, что мои творческие приемы действительно работают.

Все-таки нам пришлось сыграть спектакль не один, а два раза, и оба раза в зале был полный аншлаг. Удивительно, но исполнители для этого прогона подобрались даже более сильные, чем для прошлого. Зрители смеялись и хлопали, иногда даже прерывая спектакль аплодисментами. Мы с Эммой вновь сидели в последнем ряду, пытаясь объективно воспринимать происходящее на сцене и в зале. Получалось плохо.

– Кажется, всем нравится! – прошипела я Эмме на ухо.

– Да, я тоже так думаю, – шепнула она в ответ.

Выйдя после спектакля в фойе театра, мы получили свою долю восторженных отзывов и похвал, и только один зритель отозвался не самым приятным образом: «Слишком много музыки!» Мы переглянулись. Честно говоря, я даже не представляла, сколько должно быть музыки, чтобы спектакль стал еще лучше.

Уже выходя из театра, Джек Хофсисс высказал свое мнение:

– «Магеллан» не понравился мне – я в него влюбился. И хочу его ставить. Но не стану наступать на пятки Майлеру.

На такое мы не могли и рассчитывать. Ведь Майлер, по горло занятый написанием собственных спектаклей, занялся режиссурой по нашей просьбе с условием:

– Я доведу мюзикл до ума, сколько смогу, но потом вам придется искать того, кто больше подходит для этой роли, и продолжать уже с ним.

Когда мы рассказали о словах Хофсисса, Майлер шумно, даже бурно за нас обрадовался.

– Я восхищаюсь Джеком, – добавил он. – Он идеальный режиссер для этого шоу. Если Джек возьмет его на себя, то я и слова не скажу, еще и благословлю его на успех. А вам нельзя упускать такую возможность.

По мнению Майлера, мы добились ровно того, что нужно. Нам же было ясно, что ни реального спонсора, ни продюсера, ни площадки для постановки у «Сбежавших душ» по-прежнему нет. Несколько дней после финального прогона мы ждали звонков. Телефон молчал. У Эммы началась депрессия, и я быстренько последовала ее примеру. Столько работы! Столько денег! И такая маленькая отдача! Через две с лишним недели наш друг Брюс Помахач наконец сжалился над нами и пригласил на праздничный обед. Едва мы уселись за стол напротив него, Брюс заговорил:

– Я знаю, это самое трудное – ждать, чтобы что-нибудь наконец произошло. Что ж, поздравляю, вы вступили в этот клуб. В одной лодке со Стивеном Сондхаймом и прочими звездами – неплохо, правда?

Слова Помахача вырвали нас из самобичевания. Просто музыкальный театр оказался суровым полем деятельности. Придется стать достаточно жесткими, чтобы покорить его. Только с чего же начать?

– Повезло, что у вас есть сразу несколько готовых проектов, – продолжал Брюс. – Так что возвращайтесь к работе.

К этому моменту с «Душами» делать уже было нечего, зато над «Магелланом» предстояло потрудиться; на нем-то мы и сосредоточили усилия. Раз в неделю мы встречались с Хофсиссом, и каждый раз получали от него все более и более кардинальные требования. Конфликт спектакля, и без того трудно переносимый, стал еще острее. Но ни спонсора, ни продюсера, ни сцены так и не появилось.

– Нас спасет только чудо, – пожаловалась я Эмме. – Мы сделали все, что могли, но, видимо, этого недостаточно.

Дни шли за днями. Я все так же вела творческие курсы и писала; Эмма делала аранжировки и окестровки. Стараясь следовать заветам своих трезвых наставников, я пробовала жить одним днем, делать то, что важно именно сейчас, никуда не торопиться. Оказалось, это сложно. Я до сих пор помню настойчивый призыв одного из самых старших «трезвенников»: «Не стоит пить за пять минут до чуда».