Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 85)
Дожидаясь, пока ее заберут в больницу, Эмма с головой ушла в работу сразу над двумя мюзиклами – «Магелланом» и «Фабрикой грез». Трагедии полностью ее захватили, и девушка аранжировала все новые фрагменты. Как и я, беспокойство она заглушала работой на износ. А я, торопясь изо всех сил, закончила работу над вторым черновиком «Призрака Моцарта» и готова была прочесть его своим верным бета-ридерам – Жерару, Эду Таулу, Бобу Макдональду и Линде Кан. Не скрою, мне хотелось привнести в свою жизнь немного смеха и романтичности, и я получала удовольствие, работая над комедией, но примут ли ее читатели?
– Мне нравится, – сказал Жерар.
– По-моему, неплохо, – это Эд Таул.
– Здорово, – прогудел Боб Макдональд.
Но Линда Кан удивила всех:
– А я вот что-то не верю…
Не поверила она, как выяснилось, в основную предпосылку конфликта: что двое очень застенчивых людей могут вот так легко познакомиться, влюбиться, напиться и спьяну лечь в постель, чтобы потом еще и обсуждать, какие обязательства у них возникли друг перед другом после этой ночи. Я что, стряпала эту историю под чем-то сильно влияющим на мозг?
– Может, у нее никогда не было проблемных отношений? – пошутил Эд Таул о Линде.
– Может, она никогда не напивалась? – предположил Жерар.
– А сколько ей вообще лет? – спросил Боб Макдональд.
Но я слишком хорошо знала, как разумно и трезво мыслит Линда, чтобы просто взять и отмахнуться от ее комментариев. Вместо этого я принялась перелопачивать всю книгу, стараясь, чтобы герои вели себя как можно логичнее и понятнее. Одна за другой последовали версии номер три, четыре и пять. И только шестой вариант текста я была готова вновь показать Линде.
– Вот теперь я им верю! – коротко ответила она.
Я отдала рукопись своему литагенту, чтобы пристроить ее в какое-нибудь издательство. Второй экземпляр получила Доменика – с просьбой написать по книге сценарий. Но дочь уже была занята другим романом – «Возвращение Сатурна в Нью-Йорк» Сары Грэн, и мне пришлось дожидаться, пока она закончит эту работу и возьмется за мою книгу. Впрочем, нетерпеливое ожидание не мешало мне гордиться тем, что дочь сама открыла в себе таланты сценариста.
Операция у Эммы была назначена на второе декабря. Ее брат Бен снова приехал к нам – проконтролировать лечение и помочь сестре в послеоперационный период. Он был талантливым джазовым скрипачом, и мы с Эммой обе радовались его появлению. С приезда Бена не прошло и двух дней, а меня захватила очередная идея. Я придумала книгу «Послания молодому художнику», и, бесспорно, музой для нее стал Бен.
Вообще, когда рядом оказывались молодые художники, творческие юноши и девушки, я воспаряла духом, и с Беном вышло точно так же. Он так и сыпал вопросами, и я вдруг поняла, что знаю ответы на некоторые из них – а значит, смогу поделиться своими знаниями не только с Беном, но вообще со всеми начинающими творцами. Новая книга быстро обретала форму и содержание. Пока Эмма лежала, прикованная к постели, под сильными обезболивающими, ее брат составлял нам обеим отличную компанию. Эмме он дарил чувство безопасности, а мне – надежду. Из нас троих получилась странноватая, но на редкость работоспособная команда. Возможно потому, что я росла в большой семье талантливых людей, мне нравилось, когда и мой собственный дом лучился жизнью и оптимизмом.
На Рождество (моей помощнице все еще нужны были костыли, чтобы передвигаться) мы отправились в Мэн, в гости к родителям Бена и Эммы. Нас встретили с распростертыми объятиями и чуть не завалили вкусностями и праздничной домашней выпечкой. Роб Лайвли занимался теологией. Марта Лайвли работала в области компьютерных наук. Разговаривать с ними было безумно интересно, и мы пробыли в гостеприимном доме Лайвли до Нового года. Мне отвели спальню наверху, под самой крышей, заваленной снегом. За окном посверкивали льдом веточки берез. И пусть об этом никто не догадывался, я невольно прислушивалась к Мэну и сравнивала его тишину с тишиной Таоса.
Когда мы вернулись в Нью-Йорк, началась подготовка к очередному прогону «Сбежавших душ» в
– Вот тут не особо хорошо написано, – замечал иногда Майлер, указывая на слабость того или иного эпизода.
– А мне нормально, – возмущалась я.
– И все-таки мне не нравится, – споры Майлер неизменно выигрывал.
Режиссер с многолетним опытом работы, Майлер был для нас гидом, упрямым и уверенным в своей правоте. Под его руководством сценарий становился четче и насыщенней. Мы наняли на работу Кима Григзби, заслуженного бродвейского дирижера, предложив должность музыкального директора, и благодаря ему услышали партитуру мюзикла «свежим ухом», не так, как привыкли слушать. Теперь нам требовались только актеры – и исход кастинга не смог бы предсказать никто. Тем он и был интересен. Майлеру хотелось заполучить в спектакль звезд Бродвея, которым и так приходилось отбиваться от множества предложений, и неудивительно, что все известные актеры тянули с ответом чуть ли не до последней минуты. Мы с Эммой нервничали, ожидая сами не зная чего. «Рассчитывайте на лучшее», – постоянно наставлял нас Майлер. Совет, конечно, был хороший, но трудноисполнимый. После томительного ожидания, когда порой казалось, что все сорвется, труппа таки набралась. Упрямство Майлера был вознаграждено: такого звездного состава никто из нас не ожидал.
– И что дальше? – спрашивали нас иногда, да мы и сами задавали себе тот же вопрос.
Следующим этапом должен был стать поиск спонсора для постоянной постановки, но это такой важный шаг, что никто не был готов заниматься этим прямо сейчас. Как нам объяснили, «все равно никого летом в городе не будет». Поскольку весна уже была на носу, настала пора возвращаться на запад, в Таос – а там будет более чем достаточно времени обдумать все возможные варианты.
На этот раз Таос встретил нас как отвергнутый любовник. Старый кирпичный дом пошел вразнос. У нас возникли проблемы с водопроводом, с отоплением, а что хуже всего, в доме завелись насекомые. Уховертки – настоящий бич Запада, этакие местные «тараканы». Какие дорогостоящие специалисты только ни побывали в нашем доме – ничего не помогло. Чтобы было где жить, мы решили привести в относительный порядок хотя бы старый флигель. Сезонные наезды, «удаленное» хозяйствование явно играли свою роль. Как бы правда ни колола мне глаза, следовало уже признать: я в Таосе больше не живу, – и от этого город казался мне только красивее. Да, я упорно цеплялась за прошлое, тянулась к дорогим сердцу друзьям: Ларри Лонергану, Джеймсу Нэйву, Кроуфорду Толлу, Питеру Зимински.
За месяц до того моя самая близкая подруга Ронда Флеминг потеряла своего давнего возлюбленного. Он умер внезапно, от сердечного приступа, и никто, конечно, такого не ожидал. Ронда была убита горем, и я чувствовала, что мало чем могу ей помочь – разве что гулять с ней вместе, далеко и подолгу, в надежде, что сама земля если не исцелит ее, то хотя бы приглушит боль. Тут не могло быть легких ответов, и, пытаясь хоть как-то облегчить страдания Ронды, я зачем-то стала ей писать. Каждый день садилась и писала для нее молитву. Подруга читала их и, как она говорит сейчас, обретала в молитвах утешение. Позже, собрав их вместе, я издала целый сборник под названием «Молитвы и ответы на них». Вот так, совершенно случайно, у меня появилась новая книга.
Мои же собственные молитвы, увы, оставались неуслышанными. Я обожала Таос, но вновь почувствовала, что мне неудобно, даже страшно здесь жить. За исключением прогулок и творчества, все остальное время мне грозило тихое помешательство – а это ощущение я уже знала слишком хорошо. Защита, которую давал «Наван», казалась довольно призрачной.
– Мамочка, с тобой все в порядке? – снова и снова спрашивала Доменика.
Не желая ее пугать, я переводила разговор на ее собственные приключения. Но Эмме я призналась:
– Боюсь, я снова заболеваю.
Мои слова напугали девушку, но не удивили. Она уже привычно взялась за телефон и позвонила в Нью-Йорк. Врач предложил увеличить ежедневную дозу таблеток, и я подчинилась, хоть и с неохотой. Мне ужасно не нравилось ощущать себя слабой, зависимой от лекарств. Кроме того, меня пугало, что «Наван» мог вызвать серьезные побочные эффекты, и чем больше была доза, тем выше риск.
– Будь осторожна, – предупреждал меня Питер.
– Прислушивайся к себе, – вторил ему Кроуфорд.
Охваченная депрессией, с которой «Наван» не мог справиться, я взялась за проработку самых мрачных и трудных фрагментов «Магеллана». Эмма тоже впала в меланхолию, особенно после того как аранжировала самую страшную песню мюзикла – о том, как Магеллан потерялся в океане. Намек был более чем прозрачный.