Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 83)
– Вам это нравится? Надеюсь, это интересно? – то и дело спрашивал он, вынюхивая малейший запах скуки. Я чувствовала, что Фрайберг слишком балует меня, что его уроки слишком тщательно подгоняются под меня, мои возможности и желания. Порой я просила дать мне сыграть что-то из классической музыки, и тогда учитель предлагал мелодии из мюзиклов. «Попробуйте вот эту, она прекрасна», – представлял он какую-нибудь композицию из творений Роджерса и Хаммерстайна. Многое из их творчества он мог воспроизвести на слух и поощрял меня делать то же самое.
– Вот видите? У вас отличный слух, – радовался Фрайберг. Кто устоит перед таким комплиментом?
Начинающая пианистка, я все еще стеснялась думать о себе как о настоящем музыканте и композиторе, несмотря на кучу песен, которые и сейчас, казалось, текли через меня.
– Ты композитор, – твердо заявляла Эмма, услышав подобные стенания. – Ты пишешь прекрасные песни.
– А может, это только кажется? – ныла я.
Вообще, надо сказать, мне очень повезло с окружением: рядом всегда были профессиональные музыканты, но им и в голову не приходило осуждать меня или указывать на ошибки. Боб Макдональд, Брюс Помахач, Эмма и ее друзья по музыкальной школе – все меня лишь ободряли и поддерживали. Так поздно проснувшийся дар сочинительства, конечно, вызывал у них немало любопытства; но, с другой стороны, все они знали много легенд о композиторах, которые понятия не имели о музыке, пока не начали ее писать. То и дело, чтобы поощрить мои начинания, кто-нибудь ссылался на историю Ирвинга Берлина. Этот прославленный композитор умел только подбирать на слух мелодии – и посмотрите, как славно послужил ему его талант! Когда меня совсем накрывало отчаянием от собственной бездарности, я говорила себе: просто смирись с тем, что ты только начинаешь учиться, и иди дальше. В моей голове рождались прекрасные мелодии, и это загадка, которую вовсе не нужно разгадывать, – достаточно просто наслаждаться ею. Когда Эмма проигрывала мне свои аранжировки «Магеллана», я зачастую не могла поверить, что сама придумала источник этой красоты. Казалось, я никогда не могла сочинить столь грандиозной музыки. И тем не менее мелодии продолжали стучаться в мою мысленную дверь, почти каждый день.
Поскольку Эмма с «Магелланом» заняли гостиную, где стояло пианино, столовая превратилась в рабочую площадку для «Долгих прогулок». Линда приезжала ко мне, нагруженная прочитанными страницами. У нее всегда с собой был список вставок, которые следовало дописать. Я усаживалась за любимую
– Вот что значит журналистский опыт, – поддразнивала она меня, но я не обижалась, наоборот, была благодарна Линде за помощь и торопилась сделать то, что она советовала. Ни о каком творческом ступоре даже речи не шло – мы просто не могли себе этого позволить.
Благодаря командной работе, книга понемногу принимала законченную форму. Главки получались более «плотными», чем в «Пути художника». Элементарные вопросы больше не освещались – речь шла о препятствиях, с которыми сталкиваются уже набравшиеся опыта художники. Порой мне казалось, что я не книгу пишу, а сводки с линии фронта – так как пытаюсь найти решения тех же проблем, с которыми столкнулась сама во время работы над «Магелланом» и «Сбежавшими душами».
«Просто говори правду. Будь точной», – наставляла я саму себя. Страница за страницей, неделя за неделей, мы причесывали и полировали текст. «Попробуй описать все как есть. Слово в слово», – поругивала я себя, когда получалось не сразу так, как надо. Команда бета-ридеров прислала свои соображения насчет книги, и я снова села за пишущую машинку. Через три выматывающих месяца рукопись была готова.
Наша квартира на Риверсайд-драйв парила над городом и нам с Эммой нетрудно было представить, что мы плывем по нашему собственному миру, миру книг и музыки. Нью-Йорк начинался прямо за дверью квартиры – и в то же время казался бесконечно далеким. Нелегкая обязанность вытащить нас на свет божий досталась Брюсу Помахачу. В тот год исполнялось сто лет со дня рождения Ричарда Роджерса, и по всему городу проводилось множество мероприятий, посвященных этому; туда-то Брюс нас с Эммой и приглашал. Едва-едва закончив свою «большую книгу о творчестве», я поняла, что по-прежнему рвусь в бой, хочу писать, и начала придумывать «маленькую книгу о творчестве» под названием «Песня бумаги».
Дело спорилось, и неудивительно: я описывала жизнь нашего маленького квартала и приключения, что случались с нами во время вылазок с Брюсом в город. Оказалось, это жутко интересно – рассказывать о реальной жизни, а не о теориях творчества. Но и реальная моя жизнь была насквозь пронизана мыслями о креативности. За окном просыпался от зимы Риверсайд-парк, а вместе с ним и я переживала обновление, надежду на что-то необычное. Лекарства, кажется, работали, помогая сохранять устойчивость. Даже странно, что маленькая доза «Навана» может давать такое облегчение и чувство безопасности, но все именно так и было. Побочные эффекты пока не проявлялись, на творчестве таблетки никак не отражались, и мне оставалось только благодарить судьбу, что все так складывается.
С приходом мая деревья в Риверсайд-парке окончательно оделись в сочно-праздничную листву, и мы с Эммой, в очередной раз упаковав вещи, загрузив машину и захватив собак, двинулись через полстраны в Таос. Для Эммы путешествие было вынужденным странствием. Для меня – упрямой одержимостью. Только на этот раз мы переезжали из одной
«Мы в Огайо», «мы в Небраске», «мы в Колорадо» – ежевечерне сообщала я Доменике. Дочь теперь разрывалась между побережьями, уезжая то на запад – сниматься в фильмах, то на восток – играть в театре. Режиссер-сценарист Ричард Нельсон выбрал ее на одну из главных ролей в пьесе «Путь Фрэнни», которую ставили как на экспериментальных площадках, так и в лос-анджелесском
– Дай мне знать, когда приедешь, мам. Собаки в порядке? – спрашивала дочь.
– Да что им сделается? К тому же они обожают ездить в машине.
Так оно на самом деле и было: наша свора, развалившись на специальных собачьих ковриках на заднем сиденье, с любопытством выглядывала из окон.
Старый дом встретил нас не так приветливо, как раньше, словно возмущаясь нашим долгим отсутствием. Пришлось почти неделю убить на то, чтобы привести его в порядок. Пожилая соседка Бесси Ортега заглянула к нам, чтобы предупредить: в этом году Таос страдает от засухи, и нам стоит расходовать воду поэкономнее. Вскоре мы как следует прочувствовали это: даже воздух в долине казался сухим и мертвым, а постоянный ветерок только сильнее сушил все вокруг.
После вынужденного шквала активности – приведения дома в божеский вид – мы с Эммой впали в раздражительность и недовольство. Каждый день уезжали куда-нибудь подальше, и в дороге я диктовала Эмме свои впечатления. Эти высказывания, острые, как бумага, впоследствии стали второй частью «Песни бумаги». На фоне непрекращающейся засухи творческие проблемы, которые могут возникнуть у любого художника, становились еще отчетливей и резче. Я пробовала писать о мужестве и выносливости – иными словами, силе воли чистой воды, – которые необходимы творцу, чтобы поддерживать истинно творческую жизнь.
Боб Макдональд в очередной раз устроил в долине Таосскую школу музыки, и много раз, звездными вечерами, мы с Эммой ехали туда по извилистому каньону. А там, в обволакивающем альпийском уюте отеля
В начале августа Таосская школа музыки закончила работу, и меня вдруг снова обуяло беспричинным страхом. Беспокойство все росло, вроде бы не имея под собой никаких оснований. Сначала стало трудно засыпать, потом – практически невозможно. Я позвонила своему психофармакологу в Нью-Йорк, и та предложила увеличить дозу «Навана». А друг Ларри внезапно предложил мне уехать из Таоса, чтобы пораньше вернуться в Нью-Йорк.
– Сдается мне, он хорошо влияет на твое психическое здоровье, – аккуратно подбирая слова, пояснил он.
Соня с ним согласилась:
– Верно. Приедешь в Нью-Йорк – точно станет легче.
Послушавшись друзей, мы с Эммой упаковали вещи, загрузили собак и отправились в обратный долгий путь. Снова переезжали из одной