Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 82)

Что я помню точно – так это то, что, когда Эмма вернулась в Нью-Йорк, у меня по ночам вновь стал болеть живот. Я просыпалась, напряженная и скрюченная, пыталась разговаривать, молиться, писать или снова заснуть – в общем, перебирала все варианты. С каждой ночью боль становилась все сильнее, но, поскольку врачи в Таосе аппендицит исключили, я старалась просто перетерпеть ее. Казалось, она не такая уж и ужасная – но однажды ночью я не выдержала и разбудила Эмму.

– Мне, кажется, нужна помощь, – вошла я к ней в комнату. – Боль в животе вернулась, и мне совсем плохо.

Эмма настояла на звонке доктору Барли, хотя на дворе была глубокая ночь. Кристофер экстренно организовал мне компьютерную томограмму к шести утра, и почти сразу пришли результаты. Оказывается, у меня все-таки был аппендицит – только очень редкий, необычный его вид. Доктор Барли сразу же положил меня в больницу и прописал сильные антибиотики, чтобы остановить медленно протекающую инфекцию. И – о, чудо! – живот почти перестал болеть. Всего-то понадобилось почти два месяца – считая с того дня, когда я впервые обратилась к таосским врачам!

– Вам невероятно повезло, – сказал мне хирург. (Позже я узнала, что аппендицит действительно оказался смертельно опасным.)

Врачи планировали сначала остановить и максимально убрать инфекцию с помощью антибиотиков, а затем удалить аппендикс. Мне прописали мощное лекарство – ципрофлоксацин; в те дни он в буквальном смысле был на вес золота – из-за угрозы заражения сибирской язвой, от которой эти таблетки являются рекомендованным лекарством. Доктор Барли, много работавший в странах третьего мира, получил возможность снова почувствовать себя там, даже не выезжая из Нью-Йорка. В больнице меня продержали еще около недели; помню, как боялась, что медсестры забудут дать мне «Наван», и я снова на полных парах полечу к психозу.

Вернувшись домой, я была вынуждена соблюдать жесткий режим приема лекарств. Антибиотики следовало пропить полным курсом, не пропуская. Понимая, что иначе не справлюсь, я стала записывать каждый прием таблеток. Меня начинало трясти при мысли, что я пропущу хотя бы одну дозу «Навана» – и вновь соскользну в пропасть безумия. Фразы в духе «у тебя не постоянное заболевание, а психотические приступы» не успокаивали. Чем больше я читала о таких вещах, тем чаще казалось, они могут нахлынуть, непредсказуемые и смывающие все на своем пути. В то же время зависимость от лекарств возмущала меня – хоть я и осознавала, что в этом нет никакой логики. Мне было стыдно за свое состояние, неловко из-за слабости. Может быть, мрачно признавалась я самой себе, родители все-таки передали мне свои психиатрические проблемы. Значит… Я стала бояться за Доменику.

Только интенсивная работа могла восстановить и поддержать наш с Эммой творческий дух. Легко было скатиться к роли безнадежно больной и воспринимать Эмму как приставленную ко мне сиделку. Но ни я, ни моя помощница играть эти роли не хотели. Выход из ситуации таился в музыке. Эмма взялась за оркестровку и аранжировку огромного «Магеллана». Я приступила к работе над очередным мюзиклом, решив, что пора и жизнь Голливуда отразить в музыке. Будущее творение получило название «Фабрика грез», и я вложила в него все свои так долго сдерживаемые эмоции. Героиню истории запирают в «мягкой комнате» психбольницы, и она рассказывает свою историю, надеясь в конце концов выжить и победить – как и я.

«Живи день за днем», – внушала я себе – и честно продолжала встречаться с «трезвыми алкоголиками», которые неустанно предостерегали: опасно, говорили они, жалеть себя, опасно преувеличивать свои страдания, но вдвойне опаснее делать то и другое одновременно. То, через что мне довелось пройти, – это трудно и страшно. Но все-таки не так страшно и трудно, как могло бы быть, подсядь я вновь на алкоголь. «Только не пей, – повторяла я как мантру. – Никакого алкоголя».

Пришло время возвращаться в больницу – надо было делать операцию, «обычную аппендэктомию», как обещали мне. Для хирургов это, может, и «обычная» процедура, но когда ты пациент, для тебя ничего не может быть «обычным». Операцию запланировали на канун Дня благодарения, так что пришлось временно отложить все приготовления к празднику. Как и обещали, все прошло «как обычно», я практически ничего не почувствовала. Операцию проводили лапароскопически; почти никакой боли, осталась только парочка швов. Уже через день после выписки из больницы я трусцой рысила по Риверсайд-парку. «Мне ничто не грозит», – вертелось в голове.

Благодаря помощи «трезвых» друзей я теперь пользовалась услугами специалиста по зависимостям, выдающегося психофармаколога. Под ее наблюдением, принимая каждый день тщательно выверенную дозу «Навана», я становилась все стабильнее психически и могла уже полностью сосредоточиться на писательстве. Новая книга, «Долгие прогулки», требовала напряжения всех моих сил – в ней я пыталась сформулировать самые сложные проблемы, связанные с творчеством. Но впервые рядом не оказалось верного «камертона» – Джереми Тарчера, – и я, осознавая, что тут требуется работа тренированного, дисциплинированного ума, поговорила со своей подругой Натали Голдберг. Оказалось, что она уже давно успешно сотрудничает с редактором Линдой Кан: как сказала Натали, Линда – умный и одновременно очень жесткий профессионал. Похоже, это то, что мне нужно. Пока я руководствовалась своими соображениями, книга распухла до невообразимых размеров и стала слишком громоздкой. Как это уже было с «Золотой жилой», я пыталась запихнуть все, что знаю, в один том. Очевидно, мне требовалась помощь.

– Эта книга сожрет меня живьем, – жаловалась я Эмме, которая и сама никак не могла побороть собственного Голиафа… то есть «Магеллана».

– Попробуй сосредоточиться на том, что ты пишешь здесь и сейчас, – советовала мне напарница. – Пусть получается приближенно, грубо, это же черновик. Потом можно отсечь все лишнее и придать форму.

«Отсечь» и «придать форму» – слишком мягкие слова для того «капитального ремонта» текста, что казался мне все более и более неизбежным. Книга получалась в полтора раза толще, чем должна быть. Надо, чтобы Линда сказала мне, где я повторяюсь. А резать и жечь я давно готова – потому что мне нужна плотно, сочно, насыщенно написанная книга, а не размазня.

«Долгие прогулки» была своего рода «вторым раундом» «Пути художника». В черновике я расписала курс на восемнадцать недель, но с помощью Линды и безжалостной редактуры, удалось сократить его до двенадцати. Вот это уже более выполнимо! Ведь я хотела бросить своим читателям вызов, а не перегрузить их. Оглядываясь в прошлое, я понимала, что «Золотая жила» получилась слишком трудной, слишком много требующей от читателя. (Хотя у тех, кто дошел до конца, результаты действительно впечатляли.) На этот раз, считала я, все нужно сделать правильно. Держа в голове эту мысль, я набрала себе небольшую группу бета-ридеров, включая таких въедливых персон, как Эд Таул, Боб Макдональд и, как всегда, Жерар. Их задача состояла в том, чтобы отыскать в тексте откровенные глупости и избыточность. Мне хотелось, чтобы книга получилась умной и лаконичной – по крайней мере, настолько, насколько возможно «сжать» десятилетний опыт преподавания.

– Эмма! Послушай! – с этого крика начинались многие наши рабочие утра. По квартире вновь запорхали мелодии. «Магеллан», скрипя, снова двинулся вперед.

– Я слушаю! – вопила в ответ Эмма, не в силах оторваться от красоты разворачивающегося перед ней действа. И так далеко не маленький, «Магеллан» с каждый днем становился все масштабнее.

– Даже не знаю, закончим ли мы его вообще когда-нибудь, – вздыхала я. Мюзикл ощущался как моя жизнь – таким же громоздким и неуправляемым.

– Кому какое дело, когда мы его закончим? – весело отзывалась Эмма. Ей нравилось заниматься аранжировками, и вообще от создания музыки девушка явно получала больше удовольствия, чем от самого блестящего ее исполнения.

Играя на пианино как Джулия Кэмерон – то есть плохо, – я вдруг захотела понять, каково это – чувствовать себя за инструментом совершенно свободно. Это значило, что придется брать настоящие уроки фортепиано. В пятьдесят с хвостиком, успокаивала я себя, люди, бывает, занимаются и гораздо худшими вещами. Но мне требовался учитель. Боб Макдональд давал уроки, но только продвинутым ученикам, а я – махровый новичок. Мой друг Сирил Броснан предложил позвонить в Школу для одаренных детей имени Люси Мозес – у них есть ускоренный курс для взрослых, он может мне подойти. Изучая список преподавателей школы, я отметила, что один из них, Хаим Фрайберг, представлялся как любитель не только Бетховена, но и Бродвея. «Вот кто мне нужен», – подумала я.

Я пообещала себе десять уроков игры на фортепиано. Каждый понедельник, в полдень, я входила в класс к учителю. К счастью, мистер Фрайберг был хорошим преподавателем – умел одновременно и увлечь меня, и не дать соскользнуть с темы. Учебники фортепиано для начинающих он терпеть не мог – и потому просто написал свой собственный. Я училась играть, осваивая сочиненные им мелодии, зачастую набросанные от руки прямо на уроке. Кто бы устоял перед неуклюже, словно детской рукой, выведенными нотами мистера Фрайберга? Точно не я.