Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 81)

Я снова стала бояться электричества. Умоляла, чтобы меня посадили в тихую темную комнату и не выпускали оттуда. Поначалу соглашалась есть только овсянку, потом совсем отказалась от еды. Заворачивалась в одеяла, включала духовку в кухне на максимум, жалуясь, что мне «холодно, холодно!» и что «у меня сейчас сердце остановится». Потом начала считать сердечный ритм. Эмма была в ужасе. Доктор Барли немного успокоил ее, сказав, что смерть от инфаркта мне не грозит, что дело не в физической болезни, а в психическом состоянии. И это состояние ухудшалось день ото дня без всяких видимых причин.

– Понятия не имею, что с ней делать, – жаловалась Эмма по телефону доктору Барли, Жерару, моей сестре Конни и верным друзьям Линни Лэйн и Джуди Коллинз. Они тоже не знали, что ей посоветовать, кроме совершенно невыполнимого в тех условиях «старайся сохранять спокойствие».

Меня от срыва пока удерживала лишь одна-единственная фраза: «Только не пей». Я не пила – единственный позитивный момент во всем происходящем. Доменика пыталась до меня дозвониться, но я не брала трубку – боялась, что заговорю с ней как сумасшедшая. Мое молчание встревожило ее еще больше. Дочь позвонила Жерару и доктору Барли, и оба велели ей оставаться в Нью-Йорке. Взвинченная донельзя, она ждала новостей – но их не было.

Бедняжка Эмма теперь играла роль няньки и телохранителя. Как-то раз она недосмотрела, и я, выскочив из дому, побежала по подъездной дорожке абсолютно голая. Эмма догнала меня и закутала в простыню. Сама на грани истерики, она еще раз позвонила доктору Барли, и тот сообщил, что у меня галлюцинации и меня пора везти в психиатрическую неотложку. Но, зная, в каком печальном состоянии пребывает таосская медицина, пообещал Эмме, что не позволит упечь меня в психушку, если здешние врачи не выполнят его указаний. Эмма вызвонила Нэйва и вместе с ним повезла меня в лечебницу. Всю дорогу меня рвало.

Держа слово, доктор Барли связался по телефону с местной неотложкой. Его выслушали, но как только на пороге появилась я, явно бредившая, потерявшая рассудок, врачи тут же забыли про указания Барли и решили на всякий случай меня связать. Мне стянули руки и ноги; я закричала, взывая о помощи. Эмма, услышав мои крики, снова позвонила доктору Барли. Тот все-таки смог убедить персонал лечебницы, чтобы меня поместили в отдельную палату, сняли наручники и вкололи успокоительное. Мой бред не прекращался, а в бреду я больше всего боялась, что меня накачают лекарствами. Знала, что без них не выживу, и все равно сопротивлялась. Я соглашалась слушаться только доктора Барли. По телефону, через полконтинента, он уговорил меня сесть в «скорую», чтобы меня отвезли за семьдесят пять миль, в больницу Санта-Фе. Помню, что Эмма сидела рядом, пока «скорая» петляла по горным дорогам.

Уже немного пришедшую в себя благодаря успокоительному, но теперь рыдающую, меня привели в отдельную палату. Лежать там не хотелось, но я понимала, что выбора у меня нет. Под действием лекарств удалось провалиться в сон, и, пока я спала, Эмма решила связаться с моим давним лечащим врачом и доверенным лицом, Арнольдом Джонсом. На часах было шесть утра, когда она наконец дозвонилась. Несмотря на то что Джонс вышел на пенсию, он согласился приехать в Санта-Фе, чтобы лично контролировать мое состояние. Мне нужна, сказал он, доза «Навана». Она быстро приведет меня в чувство. Я доверяла доктору Джонсу и выпила лекарство. Уже через несколько часов ко мне вернулась способность ясно мыслить. Я стала спать сколько требуется. Вновь появился аппетит. К концу недели я уже вовсю писала и каждый день встречалась с Эммой, прося ее приносить с собой записи и рассказывать, как движется работа с «Магелланом». А самое главное, я наконец поговорила по телефону с Доменикой.

Вот-вот должен был начаться творческий лагерь, который мы запланировали с Нэйвом, но было ясно, что я не смогу вести занятия. Пришлось Нэйву тянуть все в одиночку, пока Эмма не договорилась о помощи с моим кузеном Терри и его женой Пег. Они все равно собирались приехать в наш лагерь вместе с тетушкой Бернис. Я искренне радовалась их приезду, присутствие родственников успокаивало меня. Эмма помнит, как «прожужжала Терри все уши» – бедняжке уже три месяца толком не с кем было поговорить, а мой кузен всегда был отзывчивым слушателем. Семейный совет принял решение, что я вернусь в Нью-Йорк; Жерар меня там встретит и побудет со мной в квартире на Риверсайд-драйв, пока Эмма с ее братом Беном не перевезут собак обратно через всю страну и не присоединятся ко мне. Больше смахивающую на посылку, чем на живого человека, меня погрузили в самолет и отправили на восток. Жерар встретил меня в аэропорту.

Благополучно вернувшись в Нью-Йорк, я попыталась восстановить в памяти все, что произошло. Страшно было даже помыслить, что такой жестокий и опасный срыв может случиться со мной на ровном месте. Оглядываясь назад, я понимаю, что все, конечно, произошло не «вдруг», что приступ назревал уже давно, еще со времен безумных «странствий» через всю страну. Безусловно, это было чистой воды безумие – прыгать, как псих, из одного места в другое, потом в третье – из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, оттуда в Таос и снова по кругу… Не будь рядом Эммы, я бы загремела в лечебницу намного раньше. Но даже с помощницей и с постоянным, жестким расписанием дня моя психическая устойчивость была иллюзорной. До дрожи пугала мысль, что «Наван» – единственное, что стоит между мной и очередным «психотическим приступом», как официально именовались мои срывы.

Я толком не помню дни, которые прожила в квартире вместе с Жераром, – помню только его навязчивый оптимизм да постоянные попытки нормализовать обстановку. Как и в Лондоне когда-то, Жерар старался поднять мне настроение, привлекая мое внимание ко всяческим мелочам, к красоте, окружающей меня на каждом шагу. «Вон, видишь птицу? Какая красивая!» – он тыкал пальцем в жирного скворца, приземлившегося на откос окна. Или: «Вот это буксир! Он, наверное, любой корабль может вытянуть за собой». Мне теперь кажется, что я все дни до приезда Эммы так и провела – наблюдая за птицами да за кораблями. Хотя, наверное, мне удавалось и что-то писать – я ведь всегда пишу, а тогда я работала над «Молитвами для неверующих», сборником рассказов о вере в современном мире, – но я ничего такого не помню. Мои дневники о тех днях куда-то затерялись. Иногда мне кажется, что это даже хорошо.

С момента возвращения Эммы с Беном прошло несколько дней, когда однажды рано утром зазвонил телефон. Это была Доменика. Она прилетела в Нью-Йорк и едва сдерживала панику.

– Мам, Всемирный торговый центр атаковали, – выдохнула дочь. – Включи телевизор. Это ужасно.

Включив телевизор, я увидела кадры – самолеты, врезающиеся в башни ВТЦ. Казалось, что это не реальные изображения, а галлюциногенные видения.

– Доменика, – сказала я молчащей в трубку дочери, – надень свободную удобную одежду, возьми с собой воды и иди к отцу. Позвони, когда доберешься туда и будешь в безопасности.

Мартин жил на полпути между моей квартирой и квартирой Доменики.

Теперь мне нужно было успокоить Эмму. Ее брат Бен в этот момент как раз ехал в аэропорт Ньюарк. Мы расстались с ним всего за несколько минут до теракта.

– Давай просто дождемся его звонка, – сказала я помощнице.

Но Бен все не звонил. Зато позвонила Доменика – отчиталась, что в целости и сохранности добралась до Мартина и останется у него дома всю ближайшую неделю. Бен же объявился только в восемь вечера – на пороге моей квартиры. Теракт застал его на той стороне моста Джорджа Вашингтона, и Бен так и торчал там, пока не решил вернуться на Манхэттен, к нам с Эммой.

На следующие несколько дней брат с сестрой буквально приклеились к телевизору, снова и снова пересматривая ужасающие кадры. Я постоянно созванивалась с Доменикой – дочь все еще не отошла от пережитого потрясения. Район к югу от Четырнадцатой улицы, где она жила, весь эвакуировали, и теперь Доменика даже не могла вернуться в свою квартиру. Она так и оставалась у Мартина – пожалуй, это было самое безопасное тогда место. По телевизору постоянно сообщали новости о теракте, повторяли видео столкновений, и мачеха Доменики, Хелен Моррис, внимательно отслеживала все сообщения: тут грозили выпустить возбудителей сибирской язвы, там обещали новые теракты…

– Мамочка, мне страшно, – жаловалась мне Доменика по телефону.

– Ну конечно, тебе страшно. Постарайся поменьше смотреть телевизор. И молись. Я люблю тебя.

Здесь, на Риверсайд-драйв, было так спокойно, словно мир не переживал никакого кризиса. Мы гуляли с собаками, ходили за продуктами и молились. Казалось, что молитва – самый простой, но и самый полезный поступок, который мы можем совершить. Наконец аэропорты снова заработали, и Бен смог улететь домой в Колорадо. Мы с Эммой, как и все ньюйоркцы, исподволь опасались новых атак террористов – и были к ним готовы. Друзья то и дело звонили нам, чтобы убедиться, что у нас все в порядке.

«У нас все хорошо», – отвечали мы, и так оно на самом деле и было. В каком-то смысле находиться в Нью-Йорке было даже легче, чем наблюдать за творящимся в нем по телевизору, в новостях. Как лондонцы во время «Блица», жители сплотились перед лицом угрозы. Волонтеры собирали пожертвования – деньгами, одеждой. На тротуарах появились зажженные свечи и цветы. Под постоянным шквалом пугающих новостей, одна другой страшнее, дни проходили как в тумане. Горя я тогда не чувствовала – и вообще ничего не чувствовала, наверное, из-за лекарств и пережитого шока.