Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 80)

Каждый наш день начинался с пробежки с собаками и утренних страниц. После этого наступало время недолгой молитвы с просьбой об указании дальнейшего пути. Как бы дико это ни звучало, по совету Макса Шоуолтера, мы обращались за помощью к нему и к его друзьям Ричарду Роджерсу и Оскару Хаммерстайну II. Затихая, мы прислушивались, пытаясь уловить ответы, а затем, если получали их, приступали к выполнению. Очень часто эти ответы оказывались мудрее всего, к чему мы могли бы прийти своим умом.

«Просто садись за пианино, Джулия», – постоянно долетал до меня сквозь эфир совет Ричарда Роджерса. С учетом того, какие озарения могут постигать меня в работе, такая рекомендация казалась весьма к месту – и я, недовольная, капризничающая, все-таки подходила к пианино, а в следующее мгновение под моими пальцами появлялась мелодия, словно только того и ждавшая. Я записывала основной мотив и звала Эмму:

– Эмма, иди сюда! Послушай вот это!

И очень часто «вот это» нравилось ей еще больше, чем мне.

Под руководством Брюса Помахача мы изучали историю американского мюзикла. Среди множества книг на эту тему ко мне в руки попали и «Музыкальные подмостки», автобиография Ричарда Роджерса, из которой я узнала, что важнее и первее всего на свете для него была работа. Мы с Эммой старались по мере сил брать с него пример. Роджерс писал музыку каждый день – и мы тоже. От Роджерса (и Хаммерстайна тоже) мы узнали, как важно придерживаться расписания – и поэтому я по утрам сочиняла музыку, а ближе к середине дня пересаживалась за письменный стол, где копились отпечатанные листы новой книги о творчестве, «Долгие прогулки». Я старалась писать по одному короткому эссе или маленькой главке в день, припоминая совет, данный мне еще в пору начала моей трезвости: «Пусть Бог заботится о качестве твоего творчества; ты заботься о его количестве». Моей нормой были все те же три страницы в день.

Перед обедом нам нужна была передышка – а когда Риверсайд-парк начинается прямо за дверью подъезда, мучений «куда пойти?» просто не возникало.

– Девочки, не желаете ли прогуляться? – обыкновенно вопрошали мы собак, и те принимались вертеться вокруг нас, радостно виляя хвостиками.

Мы устраивали себе пешую прогулку или – иногда – пробежку, продолжительностью в час или около того, любуясь, как солнечные лучи пронизывают кроны деревьев, а река окутывает пространство вокруг своей влажной сумеречной магией. Из окон можно было наблюдать за кораблями, идущими вверх и вниз по Гудзону. На том берегу реки начиналась континентальная, материковая Америка, и совсем несложно было притвориться, глядя туда, что не так уж мы и далеко от Таоса, что он лежит прямо там, на западе, за горизонтом, пусть и вне нашего поля зрения, и всегда ждет нашего возвращения.

Эмма не особенно рвалась обратно в Таос. Она помнила, как там одиноко и тоскливо, если забыть о Таосской школе музыки – а та и работала всего восемь недель в году.

– Этот город не по мне, – сопротивлялась девушка.

Я в ответ напоминала, как плодотворно мы там работали, как много успевали сделать в тихой обстановке Таоса.

– Да я могу работать где угодно, – парировала Эмма.

– Там мы могли бы закончить «Магеллана», хотя бы черновую версию, – уговаривала я.

– Таос – твоя причуда, – фыркала Эмма. – Я этого просто не понимаю.

И все-таки я тосковала по Таосу – так сильно, что, когда наступила весна и деревья в Риверсайд-парке покрылись зеленым дымом листвы, мы решили все-таки провести там лето, чтобы быстро-быстро закончить работу над «Магелланом» и к осени вернуться в Нью-Йорк. Мы выдвинулись в путь в середине мая, нагрузив мою «хонду» по самое не могу всей нашей работой, одеждой и, конечно, собаками. Дорога до Таоса заняла пять дней – и стала для всех нас одновременно и передышкой, и испытанием. Замечательно, конечно, находиться вдали от цивилизации, от телефонов и вереницы дел – но и жуть берет, когда понимаешь, что каждый вечер нужно искать пристанище себе и собакам.

Въезжая в Таос, пересекая маленький деревянный мостик, ведущий к моему дому, я не могла отделаться от ощущения, что проникаю в другой мир. Старый кирпичный дом в конце подъездной дорожки молчаливо нас поприветствовал. Разросшиеся ивы завешивали все вокруг зелеными шторами. Сирень еще только начинала распускаться. Да, на улице царила весна, хотя по ночам и утром по-прежнему было холодно. Я была так счастлива вернуться в Таос, счастлива, что снова вижу лошадей, пасущихся за окном, что поначалу не осознала: что-то не так.

Это «что-то» начиналось с ползущего страха, накрывающего меня во время работы.

– Мне страшно, – жаловалась я Эмме, но не могла определить, чего именно боюсь.

Из Лос-Анджелеса позвонила Доменика, и я с облегчением узнала, что дочь наконец-то переехала в более респектабельный район, в более безопасную квартиру. Еще она арендовала себе уютное спокойное убежище в Вест-Виллидж – шедшая в гору актерская карьера требовала, чтобы в случае чего Доменика могла спокойно перемещаться с Западного побережья на Восточное и обратно. Разговаривая с дочерью, я прикладывала все силы, чтобы голос звучал как обычно.

– Мамочка, с тобой все в порядке? – забеспокоилась Доменика, безошибочно уловив мой настрой.

– Все в порядке, не переживай, – заверила я ее теми же словами, которыми пыталась успокоить себя.

А потом нечто страшное действительно случилось. Мою любимую тетушку Бернис, старшую сестру мамы, убил ее собственный сын, мой кузен Джимми. Перед этим он накачался кокаином и выпивкой – и расстрелял тетю в упор.

Тетушка Бернис собиралась участвовать в нашем с Нэйвом творческом лагере, запланированном на лето. Она с таким нетерпением ждала этой поездки! Хотела исследовать индейскую резервацию. В свои восемьдесят она оставалась жизнерадостной, интересовалась искусством. После смерти мамы тетя Бернис заменила мне ее – сварливая, но веселая старушка, она постоянно писала мне письма, а я вместе с ответными письмами отсылала ей книги. Отчаянная сорвиголова по характеру, во время Второй мировой тетя работала химиком и водила самолеты. Она неизменно поддерживала меня во всех приключениях, и до самого конца тетя Бернис не растеряла ни капли отваги. Просто не верилось, что она мертва. В голове продолжал звучать ее голос.

– Тетю Бернис убили, – оторопело сообщила я Эмме.

Позже братья и сестры поделились со мной всеми подробностями этого кошмара. И сколько было выстрелов. И как и где лежало тело. Невозможно было представить ужас, который тетя испытала, когда собственный сын пришел ее убить, ужас последних мгновений ее жизни. Джимми застрелил ее прямо в сердце.

Не зная, что еще сделать, я позвонила Ларри Лонергану. Как медиум он прекрасно осознавал значимость этого события, но упорно не обращал внимания на шокирующие обстоятельства тетушкиной гибели и лишь повторял мне снова и снова, что теперь у нее все хорошо. Мне важно было это услышать, но его слова ничуть не помогли мне справиться с душевной травмой. Пытаясь не зацикливаться на смерти тети Бернис, я все равно снова и снова мысленно проигрывала в голове всю сцену. Братья и сестры говорили, что с ними происходит то же самое. Сестра Либби впала в глубокую депрессию. Она присылала мне по электронной почте все новости, связанные с убийством тети, но ничего утешительного в них не находилось.

Мне нужны, ужасно нужны были друзья – но многие из них уже давно не подавали о себе никаких вестей. Не удалось отыскать моего литагента, Сьюзан Шульман, – а она могла бы помочь мне справиться с горем, ей уже приходилось переживать чрезвычайные ситуации в семье. Дори и Ронда, обычно такие стойкие духом, с головой ушли в решение собственных жизненных проблем. Нэйв занимался организацией творческого лагеря, совмещая функции администратора и преподавателя, и, когда бы я ни приходила к нему «просто поговорить», он всегда сводил беседу к деловым вопросам. Куда ни повернись – везде людей заботили, кажется, только собственные планы, – и, чувствуя, как мир все больше бросает меня в одиночестве, я стала жаловаться Эмме, что плохо сплю. Я на самом деле спала очень мало. Потом к бессонице прибавились загадочные боли в животе, всегда начинавшиеся ночью и оттого пугавшие меня еще сильнее. Крыло дома, в котором я жила, располагалось далеко от крыла Эммы, и, разбуженная спазмами, я поднималась и садилась писать книгу – до утра. Потом, измученная, ложилась и спала еще пару часов.

Боли стали хроническими. Теперь поспать не удавалось вообще, даже утром. Страхи все сильнее захлестывали душу: какие-то из них имели под собой почву, но большая часть основывалась исключительно на моем впечатлении, что людям плевать на то, как плохо я себя чувствую. Эмма с ног сбилась, пытаясь добиться от ни на что не способных таосских медиков хоть какой-то помощи. «Может, это аппендицит?» – размышляла я. Меня осмотрели трое врачей, один за другим – безрезультатно. Чем бы я ни была больна, диагноз они поставить не смогли. Симптомы не походили на аппендицит. Ночные боли не проходили. Я толком не спала уже больше двух недель; а потом, как уже со мной бывало, аппетит тоже пропал.

Тут уже Эмма, разволновавшись не на шутку, связалась с Кристофером Барли, нашим нью-йоркским доктором. Рассказала ему о болях в животе, о бессонице и о том, что врачи в Таосе исключили аппендицит. Доктор Барли выслушал ее с тревогой. Состояние явно ухудшается, сказал он.