Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 78)
До Таоса можно было добраться за два дня, если не спешить, и за один, если быть в дороге с рассвета до заката. Мы с Эммой решили ехать медленно, радостно-взволнованные, что Лос-Анджелес наконец остается позади. Пусть мы пока этого не признавали, попытка вжиться в город ангелов с треском провалилась. Да, нас тянуло на запад – но не на тихоокеанское побережье.
На полпути до Таоса мы завернули в барбекю-ресторан. Ковбои оккупировали барную стойку, неуклюже на нее навалившись. Из музыкального автомата неслась музыка в стиле кантри.
– Это уже не Лос-Анджелес! – радостно переглянулись мы.
Да, Таос – не Лос-Анджелес. Таос – это просто Таос, и на этот раз мы с Эммой остановились в любимом моем
К рутине Таоса мы с Эммой привыкли быстро. Наше дневное расписание теперь включало длинные прогулки и долгие плодотворные часы творчества. Я не скрывала восторга, что вернулась в Таос, в общество давних друзей. Но если в Лос-Анджелесе мне жутко не хватало Джона Ньюлэнда, здесь я скучала по нему еще сильнее. Казалось, вот-вот из-за угла вывернет его белый «Шевроле-Блейзер» или Джон сам появится на противоположной стороне улицы. Я позвонила его хорошей знакомой Нэнси Дженкинс и мы вместе горевали о потере Джона.
– В мире больше нет таких людей, как он, правда? – всхлипывала Нэнси.
Нет, конечно же, такого, как Джон, больше нет.
Я с удовольствием заметила, что Таос не стоит на месте: здесь появилось несколько новых лиц, разнообразивших привычную картину. Недавно на стажировку приехали двое детей режиссера Джона Хьюстона, Тони и Аллегра. Мне не терпелось с ними познакомиться – так здорово, что в Таосе становится все больше и больше «киношников»! Да и ясно, почему Тони с Аллегрой выбрали именно это место: они выросли в Ирландии, а Таос очень ее напоминал – своей поэтической, даже немного загадочной красотой.
Дни шли за днями, а я все с большей неохотой думала об отъезде. Нужно было вернуться в Лос-Анджелес, на большое книжное мероприятие, а мне не хотелось туда ехать и особенно не хотелось вновь выступать перед большой аудиторией, произносить речи… Мое душевное здоровье было вовсе не таким крепким, как я думала. Представляя долгий путь в Лос-Анджелес, я уже начинала не очень хорошо себя чувствовать. Почти каждый день я разговаривала с целительницей из Седоны: она правда думает, что я выздоравливаю? Целительница прописывала мне все новые и новые «зелья», но от них становилось только хуже.
– Отмени все, – попросила я Эмму. – Скажи, что я просто не смогу приехать.
Мои слова оказались пророческими. У меня был запланирован цикл телефонных интервью, и после четырнадцати часов у телефона, пообщавшись с дюжиной интервьюеров, я чувствовала, что совершенно вымоталась, даже дрожу от слабости. Глянула на себя в зеркале: бледнешенька, еле на ногах держусь. Это уже была не просто усталость, а что-то куда серьезнее. С нарастающим ужасом я следила за собственными симптомами: снова появилась повышенная чувствительность к электричеству, природа вокруг стала светиться и разговаривать со мной. Тело охватила необъяснимая слабость; опять исчез аппетит. Это еще не срыв, я бы не назвала свои ощущения именно этим словом, но уже была близка к нему, и Эмма это понимала. Побег в Таос просто замаскировал ухудшение моего здоровья, оттянул его на время.
– Вам нужен доктор, – заявила моя ассистентка.
– Да какой в нем смысл? – возразила я. – Если уж мне суждено заболеть, так пусть я буду болеть здесь, в Таосе. Тут хотя бы красиво.
Я принимала «красоту» как утешительный приз. Я была популярным автором бестселлеров и публичной фигурой, но не могла избавиться от ощущения, что эта общественная шумиха – не для меня. «Неужели мне нельзя просто жить и просто писать?» – спрашивала я себя и Эмму. Мы все так же будем работать над музыкой, заверяла я девушку. Бедняжка уговаривала себя, что музыки ей вполне достаточно, что я не справлюсь без помощницы, собирала волю в кулак и трудилась дальше – но переживала все сильнее и сильнее. Чтобы не разочаровывать меня, Эмма держала свои опасения при себе.
Моя подруга Дори захотела продать свой старенький кирпичный дом и переехать в город. Ее особнячок находился в пяти милях от Таоса, в крошечной живописной деревушке под названием Арройо-Секо. Из окон дома открывался вид на Священную гору и на маленькое старое кладбище. Двор окружали огромные ивы, а подъездную дорожку стерегли кусты сирени. Это было настоящее уютное убежище от мира, в лучшем смысле этого слова. Мне всегда нравился домик Дори, и я, недолго думая, решила его купить. Особо не торгуясь, мы быстро сошлись в цене. Если продать ферму в Вирджинии, я без проблем смогу себе это позволить, еще и на жизнь останется.
Радостная, что вновь владею домом в Таосе, да не абы каким, а тем, что всегда обожала, я договорилась с одним из лос-анджелесских «трезвых алкоголиков», что он соберет все вещи из дома в Новите-плейс и отправит их прямо к нам с Эммой, в Таос. Когда грузовик привез мебель, оказалось, что она идеально вписывается в новый дом. В коттедже было два отдельных крыла – одно мое, другое Эммы, – несмотря на компактность, он был просторным и уютным. Из окна своего кабинета, отделанного винно-бордовым, я могла наблюдать за арабскими скакунами, пасущимися на выгоне. Как и отцу, созерцание природы приносило мне радость и утешение.
Если я чувствовала себя в Арройо-Секо как дома, то для Эммы домом все больше становилась Таосская школа музыки, вновь дававшая концерты в долине два раза в неделю. Там вернулся к своим обязанностям любимый преподаватель Эммы, пианист-концертмейстер Роберт Макдональд. Мы с Эммой пригласили его на ужин. Это был высокий, стройный, привлекательный, полный жизни мужчина. После ужина он засиделся в гостях до полуночи, без труда поддерживая веселый, ни к чему не обязывающий разговор.
– Какой приятный мужчина, – поделилась я с Эммой, когда гость ушел.
– Я так и знала, что вы найдете общий язык, – самодовольно отозвалась она.
Благодаря своей талантливой игре и живому остроумию Макдональд тут же стал для меня музой. Когда он садился за пианино, мне казалось, что я вижу архитектуру, строение музыки, которую он исполняет.
– Да, знаю, мне уже это говорили, – мягко отвечал Роберт в ответ на мои изумленные вопросы.
Его присутствие волшебным образом наполняло мою собственную музыку небывалой силой.
– Этот парень – что твой Мэджик Джонсон, только в музыке, – так охарактеризовал его Нэйв, и с ним невозможно было не согласиться.
Благодаря Роберту я написала несколько песен, которые назвала просто «Песни Боба Макдональда», – и это была куда более структурно сложная и красивая по звучанию работа, чем все, что я сочинила до сих пор. «Жаль, что мне не дано говорить на языке музыки», – так звучала строчка одной из них, и я, пытаясь все-таки разговаривать с Макдональдом на этом прекрасном языке, придумывала песню за песней. Теперь к утренним страницам добавилась ежедневная «цветочная песня», которую Эмма потом обрабатывала, придавая ей завершенный вид. Вместе у нас получалась очень продуктивная работа.
После обеда пора было выводить собак на улицу, и теперь наши прогулки стали куда рискованнее, чем раньше, когда мы просто бродили по полыни. Из таосской долины вытекала небольшая речка и, добравшись до обрыва, обрушивалась вниз красивым водопадом. Каждый день мы с собаками шли по этой реке вброд – я называла это «охотой на форель», и нередко нам почти без труда удавалось поймать рыбину длиной в фут, а то и больше. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, насколько это все-таки было опасно – бродить по лесам и полям чуть ли не в одиночку, лишь в компании маленьких собачек. На здешних равнинах обитали и койоты, и медведи; а еще постоянно нужно было опасаться змей. Слава богу, с гремучниками я тем летом не столкнулась, хотя всевозможных ужей – и садовых, и обычных, резвящихся в реке, – видела более чем достаточно. Собаки змей не боялись, и приходилось постоянно подзывать их, чтобы не терять из поля зрения.
Еще одним преимуществом возвращения в Нью-Мексико стало то, что я теперь жила в нескольких минутах езды от моей подруги Эльберты Хонштейн. Раз в неделю, а если удавалось, то и чаще, мы с Эммой загружали собак в мою маленькую «Хонду-Универсал» и, петляя по извивающемуся каньону, ехали в Эспаньолу – так назывался главный дом фермы Хонштейнов, «Рой-Эль-Морган». Эльберта встречала нас острым рагу и свежеиспеченным пирогом, а потом терпеливо обучала Эмму основам верховой езды. Присутствие этой женщины действовало на меня благотворно: я успокаивалась и чувствовала, что отступаю от края пропасти, в которую уже было заглянула. Всем своим видом Эльберта воплощала оптимизм и веру в себя, и я честно пыталась ей подражать. Порой, собравшись с духом, даже делилась своими проблемами.