Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 77)

– Только никакого алкоголя, – внушала я себе. – Живи постепенно, день за днем.

Так, день за днем, и держалась: сочиняла музыку, писала книги – и все сильнее беспокоилась за свое душевное здоровье. Единственным способом бороться с безумием, который я знала, было четкое соблюдение ежедневного расписания. Да, рядом были друзья – но мне казалось, что они от меня в миллионах миль.

– Да пей ты уже таблетки, ради бога, – просил Ньюлэнд.

Вместо того чтобы действительно начать принимать лекарства и наконец почувствовать себя лучше, я поддалась желанию и купила двух щенков – кокер-спаниеля и вест-хайленд-терьера. Теперь они ходили на прогулки со мной и Эммой, и мы, устроившись где-нибудь на травке, смотрели на их забавные проделки. Природа все так же странно привлекала меня. Садики у домов в Новита-плейс менялись от сезона к сезону, и я завороженно за этим наблюдала, любуясь их красотой. Попугаи все так же перелетали с дерева на дерево. На столбе-опоре у соседа ворон устроил себе наблюдательный пункт.

– А давай устроим домашнюю вечеринку, – предложила я изумленной Эмме, привыкшей, что я изо дня в день живу по одному и тому же расписанию.

– Да, должно получиться неплохо, – осторожно ответила она.

Мы пригласили несколько друзей, в том числе драматурга Джорджа Фёрта, у которого недавно скоропостижно скончалась любимая жена. Когда уже после обеда мы расселись по комнате поболтать, Джордж спросил у меня, над чем я планирую дальше работать. Я поделилась с ним идеей написать мюзикл о привидениях с Манхэттена.

– Отличная задумка! – Джордж просто заражал всех вокруг своим энтузиазмом.

На следующее утро я проснулась с головой, полной новых мелодий. Прежние чувства – слабость, вялость, неуверенность – буквально смело этим мощным потоком. Прекрасная песня разворачивалась в мыслях словно сама собой, и я, подскочив, заторопилась за блокнотом и магнитофоном.

– Эмма! – ликовала я. – Ты только послушай!

Не успела записать первую песню – тут же, словно на крыльях, подлетела вторая. Что ж, на сей раз я встретила новое творение во всеоружии. Я знала, как записывать музыку, не прерывая ее поток, текущий сквозь сознание. И до чего же это была приятная музыка! Резвились, опережая друг друга, веселые комедийные песенки. Степенно звучали прелестные баллады. Энтузиазм Джорджа Фёрта, похоже, стал спусковым крючком для новой музыкальной бури. Даже в дороге, как-то везя Эмму на урок скрипки и отслеживая пять полос, плотно забитые машинами, я вдруг услышала в голове затейливо рифмованную шуточную арию.

– Живее, – обернулась я к помощнице, – пиши!

Пропела ей песню, и Эмма сразу же ее записала.

Уж коли музыка имеет власть над животными и может успокаивать даже самых диких хищников, меня ее чары тем более успокаивали. Новые песни понравились Розмари Вельден, и ее радость вызвала в моей голове новые композиции. Чем больше песен я сочиняла, тем устойчивей становилась моя психика. Как и предсказывала Бернис Хилл, мои тексты вновь стали ровными, не такими резкими и истеричными, с ненавязчивым юмором – в общем, все как раньше. И даже еще лучше – небольшое издательство предложило опубликовать мой сборник рассказов «Попкорн: голливудские истории». Несколько зарисовок планировали выпустить в виде аудиокниги, и мне не терпелось услышать, как их будут исполнять профессиональные актеры. Казалось, жизнь поворачивалась на солнечную сторону. Я вновь ощутила стабильность – а потом все в очередной раз полетело в тартарары.

Никто из нас не знал, что Джона Ньюлэнда экстренно положили в больницу – его разбил тяжелый инсульт. Жена не хотела, чтобы его видели в таком состоянии, и нам – когда все стало известно – оставалось только верить и ждать, ждать и верить, молясь, чтобы Джон пошел на поправку. Но чуда не произошло. Вместо чуда случился второй, еще более сильный приступ, и Ньюлэнд его не пережил. Мне позвонили, как раз когда я выходила из дому, собираясь на запись «Попкорна». Странно, но я не ощутила отсутствия Джона в этом мире – скорее наоборот, почувствовала, что он здесь, со мной. И это ощущение не покидало меня всю дорогу по горам, к маленькому театру в долине, где планировалось чтение моих рассказов.

«Ты всегда сможешь ко мне обратиться, – вспомнила я обещание Джона, данное когда мы как-то заговорили о разнице в возрасте и о том, что он, скорее всего, покинет этот мир первым. – Просто помни, что я всегда буду на связи».

В первые дни после смерти Ньюлэнда я пыталась с ним связаться. Невозможно было признать, что его больше нет. В голове вновь и вновь проносились воспоминания о нашем последнем совместном обеде, и я злилась, что отказалась участвовать в его новом проекте. Как можно было быть такой слепой? Неужели я не осознавала, насколько Джон на самом деле стар? Я позвонила известной женщине-медиуму и спросила, может ли она выйти на контакт с ним. У нее получилось, и я вновь услышала голос Джона.

– Привет, детка, – раздалось ясно, как колокольчик в звенящей тишине.

– Он работал в шоу-бизнесе? – это спросила уже сама медиум.

Арета не хотела ни похорон, ни памятника, и пришлось устроить поминки по Джону в моем маленьком доме в Новите-плейс. То был морозный январский вечер, когда воздух чист и ясен, как хрусталь. Мы, усевшись в круг, вспоминали, чем Джон Ньюлэнд был каждому дорог. Острая тоска по ушедшему объединяла нас. Это был колоссального таланта человек, и трудно было представить, что отныне наша жизнь пойдет дальше – без него.

Без него.

Без работы – и я это прекрасно знала, как знал и Джон – Лос-Анджелес превращался в роскошный ад на земле. После смерти Ньюлэнда мы с Эммой чувствовали себя потерянными. Да, у меня были друзья, но у каждого – своя жизнь, успешная карьера. У Эммы все близкие приятели остались в Нью-Йорке, и, тоскуя по ним, она часто жаловалась, что в Лос-Анджелесе чувствует себя невидимкой. Во мне «видели» только автора «Пути художника». С уходом Джона, который раньше помогал мне, я тоже стала невидимкой – в творческом плане. Словно потеряла не только Ньюлэнда, но и себя саму. Наши с ним отношения составляли важную часть моего мироощущения, восприятия себя как творческой личности. Джон, кажется, единственный верил в мой талант драматурга, и с его смертью я засомневалась, кем же являюсь на самом деле. Жизнь без Ньюлэнда становилась чуждой, непонятной.

Тем не менее она продолжалась – и порой казалось, что Джон незримо присутствует рядом, чувствовалась его призрачная, но крепкая поддержка. Вскоре после смерти Ньюлэнда мы с Эммой познакомились с Маркусом Кеттлзом, нью-йоркским продюсером, – он прослушал мои «песни манхэттенских привидений» и спросил, не хочу ли я устроить чтения этого мюзикла в Нью-Йорке. К тому моменту у шоу появилось название – «Сбежавшие души», и, конечно же, мы обрадовались предложению Кеттлза: ведь оно означало движение вперед. Кеттлз хотел провести читку осенью, на Манхэттене – на Манхэттене, который мы покинули совсем недавно! Эмма ликовала. Манхэттен! Значит, мы все-таки настоящие художники, настоящие творцы!

Разговор с Кеттлзом породил конфликт в моей душе. Мне стало некомфортно в Лос-Анджелесе. Да, здесь меня окружало прошлое, но здесь не было места моему будущему. «Что я вообще тут забыла?» – звучало в голове. Да, тут мои товарищи по трезвости, тут мой редактор Джереми Тарчер – но без Джона я все равно перестала чувствовать этот город своим. Ньюлэнд олицетворял собой безопасность и море возможностей – а теперь ни того, ни другого мне не хватало. Предложение Кеттлза повисло в воздухе, как морковка перед мордой осла. Мир, казалось, оставшийся в прошлом, вновь замаячил впереди сияющим будущим. Может, вообще не стоило уезжать из Нью-Йорка? Дни шли за днями, я все реальнее осознавала, что Джона Ньюлэнда в моей жизни больше нет и не будет, – и Лос-Анджелес устраивал меня все меньше и меньше.

Тем временем наша с Эммой работа продолжалась как обычно, мы всё так же писали слова и музыку, сожалея, что, когда закончим, негде будет показать результат наших трудов. Лос-Анджелес – не самое благодатное место для театральных постановок, особенно музыкальных, и Джону Ньюлэнду, как он ни старался, эту ситуацию переломить не удалось. Работая, мы все больше тосковали: Эмма – по Нью-Йорку, а я, с поразительным упрямством, – по Нью-Мексико. Моей ассистентке хотелось раствориться в городской толпе. Мне хотелось близости к природе и прогулок по бескрайним просторам. И мы обе все чаще чувствовали себя чужими этому городу. Хотя Лос-Анджелес гордится своей разнообразной культурой – и сейчас даже сильнее, чем раньше, – он все равно остается городом одного искусства, одной индустрии, к которой ни я, ни Эмма не имели отношения. Максимум, на что мы могли рассчитывать, – образно выражаясь, лепиться носами к витрине кондитерского магазина, не имея возможности войти внутрь. Без Джона нельзя было даже рассчитывать на постановку мюзиклов, и с каждым днем все яснее становилось, насколько мы чужды этому миру.

Чем дискомфортнее нам становилось в Лос-Анджелесе, тем сильнее менялась некогда уютная Новита-плейс, превращаясь в навязчивое, любопытное окружение. Такие добропорядочные, казалось бы, соседи стали сплетничать, бросать на нас неодобрительные взгляды. Обидевшись, вспылив, мы решили взять собак и уехать отдыхать в Таос. Из Лос-Анджелеса мы улетали первого апреля, в День дурака.