Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 76)

– Я арендую его, – сказала я хозяйке.

Оставалось сообщить новости Эмме. Она уже наполовину закончила аранжировки «Авалона», но ее ждала еще более обширная работа с «Магелланом». Может она собрать вещи и переехать ко мне в Лос-Анджелес? Работать будем точно так же, как раньше. Эмма продолжит обработку партитуры мюзиклов, я опять сяду писать книги. Иногда мы будем проигрывать то, что у нее получается. Если повезет, я продам в Голливуд еще какой-нибудь сценарий. А в Нью-Йорке слишком тяжело жить, там мало зелени. Словом, не против ли Эмма ко мне присоединиться? Позже она рассказывала, что, когда услышала этот вопрос, ее кольнуло неприятное предчувствие. Но тем не менее рисковая и отважная девушка согласилась переехать на запад.

Случайному прохожему район Новита-плейс наверняка представлялся раем. Тут жили почти сплошь любители растений, и оттого над улицами и дорожками повсюду нависали плети вьющихся роз. Газоны выглядели безукоризненно, а все дома сияли свежепокрашенными стенами. Стороннему наблюдателю здешняя жизнь показалась бы очень приятной, и я, переехав в Новита-плейс, ожидала чего-то подобного – легкости и простоты, соответствующих тому, что меня окружает. Реальность подбросила целый ворох проблем. Как когда-то в Лондоне, мне вдруг стало казаться, что растения вокруг светятся. Я шла по узкой тихой улочке, мимо садиков и лужаек, и каждая клумба словно бы стремилась заговорить со мной. Вновь, как давным-давно в Таосе, дала о себе знать чувствительность к электричеству. Я потушила в своем маленьком домике все лампочки и зажгла в каждой комнате свечи. Меня вновь несло к безумию, но это происходило в такой идиллической обстановке, что я даже не обращала внимания.

Осознание ситуации выпало на долю Эммы – она заметила, что я становлюсь все более психически неуравновешенной. Хотя она не видела своим глазами мой лондонский срыв, Эмма знала о нем по моим рассказам – и забила тревогу. В поисках помощи я позвонила подруге Розмари Вельден. Приехав к нам в гости, она с величайшей серьезностью выслушала меня и Эмму.

– У тебя гиперчувствительность, – заключила Розмари. – Ты слишком обостренно все воспринимаешь.

Подруга считала, что мне нужно именно то, чего в Новите-плейс и так было с избытком: спокойствие и отдых. На всякий случай я позвонила еще Джереми Тарчеру. Встретившись со мной за обедом, он сразу же заявил:

– Дорогая, ты явно не в порядке.

Третьим моим адресатом стал Джон Ньюлэнд. Он дал мне выговориться и предложил свой вариант решения проблемы:

– Разве нет таблеток, которые могли бы вернуть тебя в нормальный мир?

Проблема заключалась в том, что я хотела по возможности не доводить дело до таблеток. Возможно, хватило бы прежней небольшой дозы «Навана», но с тех пор как доктор Джонс отошел от дел, я отказалась от лекарств. Я гордилась – какая извращенная заносчивость! – тем, что отлично живу без наблюдения врача и работаю без лекарств вообще. Мысль о том, что порой таблетки делают мое сознание более ясным, а не замутненным, до сих пор не уложилась в голове. Прислушавшись к волнению Ньюлэнда, я стала сомневаться в трезвости собственного рассудка. И наконец сказала Эмме:

– Наверное, мне стоит поискать врача.

Психотерапевт, которого нашли мои друзья, верный последователь Юнга, пришел от моего случая в восторг. Особенно удивило его, что в таких условиях я продолжаю непрерывно и плодотворно писать. Доктор выслушал, как я боюсь электричества и что начинаю опасаться водить машину, но вместо того чтобы сказать: дескать, все это мне только кажется, – он поразился психическим трансформациям, которые я при этом переживала. Через несколько сессий психотерапевт признался, что сам когда-то кололся, чтобы добиться таких изменений сознания, которые со мной происходили совершенно естественным путем. Его очень занимали шаманские ритуалы. Доктор даже поинтересовался: не принимала ли я экзотические наркотики, скажем, южноамериканские? Один из них они с женой как раз и попробовали, чтобы добиться такого же состояния, в котором пребывала я. Я ответила, что не принимала ничего такого, и психотерапевт явно разочаровался.

– Мне нужен другой аналитик, – поделилась я с Эммой. Моя психика расшатывалась все сильнее. Дни сливались в недели. Недели – в месяцы. Мир проходил мимо размытый, как в дымке. Все, что еще было мне по силам, – ежедневные прогулки и творчество. Соседи по Новите-плейс начали подозревать во мне психопатку – заметили, что я живу при свечах. Я же изо всех сил боролась за душевное здоровье. Водить машину становилось все тяжелее, а это означало, что встречи с трезвыми алкоголиками стали недосягаемы. Какое-то время удавалось решать эту проблему с помощью телефона, пока он не стал казаться мне «пропитанным» электричеством. Меня все плотнее обступало одиночество – точь-в-точь как было в Лондоне; это отразилось даже на отношениях с дочерью.

Доменика сняла себе жилье недалеко от Венис-Бич, и я стала беспокоиться о ее безопасности. Дверь очаровательной квартирки дочери выходила прямо на улицу и не раз Доменика звонила мне посреди ночи, жалуясь, что боится перешагнуть через очередного бомжа, решившего прилечь поспать на тротуаре у ее порога. Я уговаривала дочь переехать в более безопасный район, переживая, что скажет Мартин, если узнает, в каких жутких условиях она живет. Он всегда бросался ее защищать, но сейчас сама Доменика была против: ей нравилась красота пляжа, да и озорной характер всего района пришелся по душе. Дочь пыталась меня успокоить:

– Мам, там как в Виллидже!

Получалось не очень. Наоборот, я волновалась еще больше. Что, если с ней что-нибудь случится?

– Доменика уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения, – урезонивали меня друзья.

– Уверена, что вы правы, но для меня она все та же маленькая девочка.

– Увы, это уже не так. Попробуй принять эту мысль.

Но эта мысль все время ускользала от меня: невозможно было ни принять ее, ни выбросить совсем из головы. Все, что мне оставалось, – жаловаться всем и каждому, делясь своими переживаниями, и пытаться добросовестно придерживаться рутинного распорядка жизни, чтобы хоть таким способом не терять остатки здравомыслия. Я установила письменный стол в музыкальной комнате и, следуя совету Бернис Хилл, психоаналитика и поклонницы Юнга, начинала каждый день с придумывания маленькой «песенки животного». Закончив, вставала из-за пианино, пересаживалась за стол и приступала к работе над книгами – я писала сразу две, «Богу не до смеха» и «Ресурсы и материалы». Сестренка Либби согласилась проиллюстрировать их, и я регулярно отсылала ей готовые фрагменты.

Я работала на электрической пишущей машинке IBM – уж очень мне нравился успокаивающий перестук ее клавиш. Для каждой книги у меня была заведена отдельная папка: закончив одну главу, я откладывала ее и сразу же приступала к следующей. Некоторые фрагменты получались такими, что их можно было отнести и к той, и к другой книге. Несмотря на мучившее меня чувство потерянности, писала я ясно и четко, разве только чуть жестче, чем обычно. И – не узнавала себя в этом тоне письма.

– Я нормально выгляжу? – спрашивала то Эмму, то Доменику.

– Не совсем, – отвечали они.

В очередной раз друзья, беспокоясь о моем душевном здоровье, нашли человека, который, как предполагалось, поможет мне выздороветь. Это оказалась целительница из последователей нью-эйджа, которая общалась с пациентами удаленно, «интуитивно», как она выражалась, консультировала их и прописывала всевозможные гомеопатические средства. Целительница жила в Седоне, штат Аризона, и разговаривала со мной только по телефону. Мне, как и Эмме, нужно очистить организм, так она сказала, и мы с помощницей взялись выполнять ее совет, да так рьяно, что уже через некоторое время головокружение не прошло, а резко усилилось. Лежа в квартире на диване и наблюдая, как комната крутится вокруг меня, я спросила Эмму:

– Ты уверена, что нам это помогает?

Из-за моих экспериментов Доменика нервничала все больше и больше. Я пыталась ее успокоить – но разве это возможно, когда и самой-то успокоиться не удается? Меня навестил Эзра – и очень встревожился, когда увидел, в каком я состоянии. Сейчас я понимаю, что тогда со мной случился очередной срыв – но заметить его помешала бешеная скорость, с которой я писала новые книги. Хотя друзья уже понемногу начинали использовать именно это слово – «срыв».

К числу тех, кто волновался за мое здоровье, принадлежали и Джон Ньюлэнд, и Джереми Тарчер, и Эд Таул. Не желая покидать уютный мирок Новиты-плейс, я встретилась с каждым из них за обедом – и очень разозлилась, услышав сомнения по поводу действенности почти двадцати гомеопатических средств, прописанных мне целительницей из Седоны. К тому моменту в наше с Эммой ежедневное расписание добавились долгие велосипедные прогулки. Это было благословенное, продуктивное время в смысле творчества – и музыкального, и литературного, – но в нашей эмоциональной сфере царили хаос и ужас. Оторванная от близких друзей, Эмма никак не могла привыкнуть к Лос-Анджелесу, не чувствовала себя тут на своем месте. Мои «друзья по трезвости» тревожились, слыша, какими эмоционально напряженными становятся мои мысли и речь. Я по-прежнему не пила, уже много лет, – но на этот раз слишком близко подошла к краю бездны.