Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 71)

Доменика собиралась уезжать обратно в Коннектикут – ей предстояло еще год учиться в Уэслианском университете. На мой взгляд, она возвращалась туда сильно ослабленной и похудевшей; я опасалась, что может случиться рецидив мононуклеоза. Доменика рассказала о моей тревоге своему психотерапевту, а тот, пообщавшись со мной, отправил меня к манхэттенскому психиатру. К тому времени доктор Джонс вышел на пенсию, и я скучала по нему. Без его помощи, вообще без помощи какого-либо компетентного психолога в Таосе, я чувствовала страх и одиночество. Пришлось пообщаться с манхэттенским врачом.

– Нельзя так жить, – сказал он мне. – Это ненормально – прятаться в дальней комнате и вздрагивать от каждого звука. Но даже когда все устаканится, вы не сможете больше чувствовать себя в этом доме в безопасности. Думаю, вам стоит его продать.

Радикальный совет; с другой стороны, таосская полиция похоже ничего не делала, чтобы поймать возмутителя спокойствия. Появлялось все больше слухов и рассказов, как он проник к кому-то в дом. Преступник – а теперь, может, и его подражатели – наглел день ото дня. Я поговорила с пожилый полицейским, давно вышедшим на пенсию, и тот поделился своими опасениями. Ему не нравилось, что незнакомец позволяет себе все более опасные вещи; коп считал, что вуайеризм этого человека – лишь начало, за которым последует реальное сексуальное насилие.

– Хотите, научу вас стрелять из пистолета? – предложил он.

А потом какая-то женщина сообщила, что незнакомец с ножом вломился в ее дом и она едва спаслась.

Ну все, хватит!

Я улетела в Нью-Йорк, формально – ради нескольких встреч с издателями, и поселилась на Манхэттене, в любимом отеле Olcott, где жила и раньше, когда Мартин снимал «Таксиста». Как тогда, так и теперь Olcott – это, отель, объединенный с доходным домом. Прожив несколько дней в своем номере, я, «на всякий случай», спросила, есть ли у них свободные квартиры, и попросила посмотреть их. За цену, которую я могла себе позволить, предлагали угловую двухкомнатную квартирку – светлую, солнечную и безопасную. Я сразу же арендовала ее, сказав себе: здорово, что Доменике будет где приклонить голову на Манхэттене, так как она, конечно же, переедет сюда после окончания университета, и ей понадобится какое-никакое жилье. Нет, я не воспринимала это как собственный переезд в Нью-Йорк. Я предпочитала думать, что аренда квартиры – просто помощь дочери, но первая же ночь, проведенная тут, дала понять, что я помогаю и себе тоже.

Квартира в Olcott располагалась на одиннадцатом этаже – этакое маленькое птичье гнездышко, взирающее с высоты на город. Несмотря на постоянные вопли сирен и гул города, спала я крепко. Доктор не ошибался, когда говорил, что в Таосе мои бедные нервы просто были перегружены страхом и волнениями. И пусть я все еще романтически воспринимала Таос как приют или убежище, на самом деле теперь он давил на меня. Я выкрасила свою нью-йоркскую квартиру в солнечный, «таосский» желтый – почти в цвет диких астр. Купила уютную викторианскую мебель и начала писать. Поставила стол перед большим окном и ежедневно проводила за ним несколько часов – точь-в-точь как в Таосе.

Больше всего мне нравилось, когда Доменика рядом, и, как я и надеялась, дочь стала часто приезжать в город и заглядывать ко мне. Писательство интересовало ее не меньше, чем актерское мастерство, поэтому Доменика записалась на курсы драматургии к Тине Хоу, прославленному автору «Росписи церквей». Вскоре ее «набеги» на Манхэттен стали постоянной частью моей жизни. В Уэслианском университете дочь снимала короткометражные фильмы, и сцены, снятые на Манхэттене, нравились ей своей живостью и естественностью. На мой взгляд, Доменике суждено было стать успешной сразу в нескольких областях – писатель, актер, режиссер. Да, яблоко не падает далеко от семейной яблони.

Когда меня охватывало сожаление о покинутом Таосе, я начинала подсчитывать все выгоды жизни в Нью-Йорке. Театры, кино, концерты, балет, опера. Очарование Центрального парка. Стильный профиль города. Волнение Таймс-сквер. Обаяние Виллидж. Можно покупать свежие цветы в корейской лавочке на углу, причем не только обычные тюльпаны, розы да нарциссы, но и мои любимые экзотические орхидеи и пушистые веточки вербы. Да, Нью-Йорк есть за что любить. А еще я хотела быть рядом с Доменикой, вернуть ей чувство защищенности, ускользнувшее этим летом в Таосе.

Вначале дочь приезжала лишь на выходные, а потом стала появлялась на Манхэттене уже в середине недели, привлеченная бурлящей жизнью и энергией большого города. Она приезжала сюда, чтобы сходить на спектакль, в кино или просто навестить меня и отца. Я обожала, когда Доменика останавливалась у меня. Вновь почувствовала себя хорошей матерью, помогая дочери подготовиться к будущему.

День писателя строится на ритуалах. Каждое утро я вставала и от руки писала утренние страницы. Затем шла к рабочему столу, садилась за пишущую машинку и работала несколько часов кряду, до обеда. Обед был поводом для выхода в большой мир. Мне нравились кафе City Grill и кофейня Timothy. Заправившись ледяным капучино и – изредка – гамбургером, я возвращалась наверх, в квартиру, говоря себе, что сегодня хорошо поработала, и надеясь, что работа защитит меня от одиночества.

Но каждый день, ровно в четыре, меня накрывало одиночество – резко, словно упавший уровень сахара в крови. Что я делаю на Манхэттене? Почему я не дома, в Таосе? Какая вожжа попала мне под хвост, что я решила продать там свой коттедж? Cлавно, конечно, что можно спокойно спать и не вскакивать от малейшего шороха, но ведь вуайериста рано или поздно поймают? Может, я на Манхэттене не навсегда, а «до поры до времени»?

Итак – до поры до времени – я продолжала писать. Работа над «Правом писать» продолжалась, и казалось, что сам город поддается соблазну, ведется на мою авантюру с новой книгой. Я писала о сверкающих чистотой кафе. О концертах группы U2. Обо всем подряд, что попадалось мне на пути. И в то же время я старалась не слишком скучать по временам года, которые сменяли сейчас друг друга там, в Нью-Мексико. Но это было сложно: тоска по родным местам вызывала в душе несильную, но постоянную боль. Тело впало в траур, словно потерявшее возлюбленного. А для меня Таос и был возлюбленным – местом, пронизанным романтикой, а не просто точкой на карте. Он захватил мое воображение целиком и полностью – любовь к этому городу уже стоила мне брака с Марком, и казалось странным, что я смогла бы добровольно с ним расстаться. «Просто продолжай писать», – убеждала я себя – и сражалась с тоской и одиночеством, создавая все новые и новые страницы будущей книги.

В поисках того, за что можно было бы ухватиться, – и сама пытаясь оставаться опорой для дочери, – я съездила в Коннектикут, на выпускной к Доменике. Вела его Опра Уинфри. Она говорила о том, как трудно быть публичным человеком, всегда оставаться в движении. Поначалу мне казалось, что ее слова не имеют никакого отношения к выпускному Доменики, но чуть позже я вникла в их смысл и грустно согласилась. Лишенная корней, беспокойная, нервная, я слишком много раз заставляла себя «оставаться в движении», несмотря на то, что при этом рвались связи с обожаемыми мной людьми – связи, которых мне сейчас ой как не хватало. Я знала, что мой друг по колледжу Жерар, так выручивший нас в Лондоне, приехал к Доменике из Нью-Йорка, на вручение диплома, и весь день искала его среди толп родителей. Тщетно. Мы так и не нашли друг друга, и эта связь с ним, которая могла восстановиться, но так и осталась оборванной, показалась мне важным символом. Это означало, что я слишком тороплюсь жить. Расстроившись, я все-таки нашла в себе силы поздравить Доменику, поцеловала ее и улетела обратно в Нью-Йорк.

Там, как-то выйдя из дому пообедать одним ясным прохладным днем, я буквально столкнулась с Эммой Лайвли, молоденькой блондинкой, с которой познакомилась на премьере «Авалона». Несмотря на нежаркую погоду, девушка была одета в шорты и футболку и выглядела еще изящней и моложе, чем прежде, – прямо не житель Манхэттена, а альпинистка, все время дышащая свежим воздухом.

– Как вы, Джулия? – спросила она. – Как дела с музыкой? Все ли хорошо с «Авалоном»?

Эмма этого, конечно, не знала, но более болезненных для меня вопросов невозможно было придумать. Судьба «Авалона» приводила меня в отчаяние. Сама музыка приводила меня в отчаяние. И «Авалон», и «Магеллан» были отложены «до лучших времен», и эти времена не спешили наступать. Так что, когда прозвучал вопрос о музыке, ощущение было такое, словно меня легонько ударили в едва начавшую затягиваться рану. Я попыталась спустить все на тормозах.

– Я в порядке. Много пишу. Работаю над новой книгой, она мне ужасно нравится и отнимает все мое время и внимание. На музыку сейчас сил почти не остается… – я запнулась, понимая, что не смогу договорить.

– Это очень плохо, – как ни в чем не бывало отозвалась Эмма. – Мне очень понравились ваши песни. Будет обидно, если они просто… – она замолкла, боясь показаться бестактной. По выражению моего лица девушка поняла, что разговор не очень мне приятен. Может, она подумала, мне не нравится, что меня узнали и остановили на улице? Ведь зачем-то же я переехала в Нью-Йорк, разве не так?