Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 65)
– Я просто хочу, чтобы тебе ничего не угрожало, – уперся Марк.
– Мне ничего и не угрожает, – ответила я, сказав ему то же самое, что говорила самой себе.
– Ну, раз ты так уверена… – С этими словами Марк с приятелем ушли, оставив меня в покое. Но я не могла избавиться от чувства, что мне серьезно грозит госпитализация. Запаниковав, позвонила доктору Джонсу, и тот заверил меня, что я стабильна, гораздо стабильнее, чем кажется мне самой. Он еще добавил, что смог найти себе практику в Калифорнии и теперь точно не позволит упечь меня в больницу, чего я так опасаюсь.
Жизнь в отеле получалась не из дешевых, и я задумалась о поисках квартиры в Лос-Анджелесе. Я заключила контракт на очаровательный маленький домик на скалистом побережье – окна его выходили прямо на Тихий океан. В доме еще работали строители, и предполагалось, что они «скоро» закончат, но в случае со строительством и ремонтом «скоро» редко когда превращается в «вовремя»: шли месяцы, каждый из которых обходился мне далеко не дешево, а работы по дому так и не были завершены. Я чувствовала, что только зря проматываю деньги.
– У меня есть лофт, который я могу сдать в аренду, – предложила мне одна знакомая. – Только с ним проблема. Там умерла Марго Хемингуэй.
Я пошла взглянуть на квартиру, подумав, что смерть от передозировки – это то, чего я счастливо избежала в двадцать с хвостиком, и напоминание об этом вряд ли причинит мне боль. Лофт оказался большой, светлой однокомнатной квартирой, окна которой смотрели на запад – через заросли пальм на голубизну океана. Та часть меня, что писала «Магеллана», рвалась к морю всей душой, и я согласилась на аренду. Оказалось, что квартира до странности уютная и спокойная. Порой, ложась спать, я невольно задавалась вопросом, какие мысли мучили Хемингуэй, когда она жила здесь. Квартира представлялась мне прекрасным местом, наполненным светом и воздухом, и смерть здесь казалась событием, совершенно несочетаемым с обстановкой.
Тем не менее смерть пришла и в мой дом – к моему любимому отцу. Он избавился от яхты и вновь переехал жить в Либертивилль, штат Иллинойс, рядом с моей старшей сестрой Конни. Поначалу отец провел какое-то время в доме престарелых, но понял, что это место вызывает у него клаустрофобию и депрессию, и арендовал себе небольшой летний домик на берегу закрытой со всех сторон озерной лагуны. Попасть туда можно было только по воде. Вся семья переживала, что отец или его маленький песик свалятся в воду, но папа твердо решил провести остаток своих дней среди красоты, а в зарослях вокруг летнего домика обитало множество птиц и прочей живности. Я много раз летала домой, чтобы встретиться с отцом, и поняла, что он на самом деле трепетно любит свой домик и окрестности. Папа ставил мне раскладушку рядом со своей кроватью, и по утрам мы вместе любовались птицами. Собаку он тщательно привязывал, чтобы та не смогла слишком близко подобраться к воде.
Отец страдал нервным расстройством и поэтому беспокоился обо мне, не желая, чтобы и я пережила тот ужас, что неоднократно выпадал на его долю. Ему поставили диагноз «маниакально-депрессивный психоз» и поначалу лечили только литием, но потом прописали новое лекарство, «Депакот» – его и я принимала, пока не обнаружили, что мне поставили неверный диагноз. Лекарства, которые отец пил, позволяли ему оставаться в здравом уме и делали чуть более мягким и добродушным, чем он был на самом деле. Отец радовался, что проведет свои последние дни, распутывая загадки Дика Фрэнсиса и наблюдая за птицами. Он всех пернатых обожал, но особенно ему нравились кардиналы и певчие красно-черные пиранги. Мы следили за ними с веранды его домика.
Приезжая в гости к отцу – и стараясь делать это как можно чаще, – я пыталась убедить его, что со мной все в порядке. Мой развод расстроил папу, но он понимал, что это к лучшему, – чувствовал, что слишком разные у нас с Марком системы ценностей. Отец одобрял мое творчество и гордился моими книгами. Радовался, что мои гонорары растут, что мне предлагают все более существенные авансы. Желал мне такой же долгой и плодотворной карьеры, как у него самого. Я же делилась с ним своими сомнениями – тем, например, что поступающие предложения о работе делают мою жизнь более публичной, чем мне бы того хотелось. Но я действительно оказалась невероятно востребованной как преподаватель – и это вызывало внутренний протест: я боялась, что лекции и семинары займут у меня слишком много времени и потребуют слишком много энергии, которую надо было бы отдать творчеству. Отец убедил меня, что если подойти к делу аккуратно, я смогу достичь высот и в том, и в другом.
Мне не хотелось, чтобы он знал, как неуверенно я себя чувствую на самом деле. Мне пришлось с корнями выдрать себя из Таоса, чтобы приехать в Лос-Анджелес, где я меньше беспокоилась за свою трезвость. Каждое утро в Лос-Анджелесе я заглядывала в маленькую замусоленную кофейню, где собирались и начинали свой день трезвые алкоголики. За чашкой-другой капучино я выслушивала истории страданий и переживаний, через которые пришлось пройти моим товарищам по несчастью. После таких рассказов просто невозможно было не спрашивать себя: ну разве я не счастливая? Мне всего-то нужно оставаться трезвой. И продолжать писать, пусть медленно, но упорно. И преподавать.
Все это время преподавательской работы вполне хватало и мне, и Марку, так что наши орбиты не пересекались. Нас находили и приглашали к себе крупные центры развития человеческого потенциала, такие как Институт Эсален и Институт Омега. Постоянно звонили представители церкви Единства – тоже звали преподавать. Проводились и светские выступления в совсем разных местах, вроде Смитсоновского института и газеты
С помощью Билла Лавалле я закончила рукопись «Золотой жилы». Как и задумывалось, книга делилась на несколько «творческих реальностей», и читатель, погружаясь в текст, переходил из царства в царство, постоянно углубляя и расширяя свой творческий опыт. В конце приводился тщательно отобранный список рекомендованных книг, музыкальных альбомов, фильмов и произведений поп-культуры. Безумно довольная книгой, я начала применять на своих семинарах некоторые методы из нее задолго до выхода «Золотой жилы» из печати. Закончив работу над рукописью, я вновь ощутила беспокойство Лос-Анджелеса, вновь захотела вернуться к таосским горам и полыни. Меня тянуло «домой».
Вернувшись в Таос, я обнаружила там недовольного Джона Ньюлэнда. Он был расстроен тем, как Мартин воспринимает актерские таланты Доменики, но не меньше его огорчало собственное прозябание в Таосе, где было просто нечем занять свободное время. Прирожденный трудяга с живым характером, он развлекал себя преподаванием актерского мастерства в колледже и постановками в любительском театре, которые пользовались огромным успехом. Но для такой крупной рыбины Таос был мелким прудом: Ньюлэнд скучал по лос-анджелесской популярности. А я в Таосе была, пожалуй, самым «голливудским» человеком из всех.
– Как там поживает твоя работа? – вдруг спросил меня он. – Хотел бы я увидеть что-нибудь из твоих пьес на сцене. Слышал, они хороши.
– Могу дать тебе почитать свои пьесы, но сейчас мне не до драматургии, все силы уходят на «Авалон». Это мюзикл. Ты когда-нибудь ставил мюзиклы?
– Я начинал с театра варьете. Можно взглянуть на твой мюзикл?
– Я его в Англии писала.
– Ну, я много там работал.
– Мне бы хотелось поставить его именно в Англии.
– Может, дашь его прочитать для начала? Поделись текстом.
Я сходила домой, подобрала несколько своих пьес, включая «Авалон», и отдала их Ньюлэнду на растерзание. Волнение и чувство предвкушения скрыть не удавалось – почти так же было в свое время и с Мартином. У режиссеров всегда велик заряд личного обаяния и магнетизма, и Ньюлэнд не был исключением. Честно говоря, мне не терпелось с ним поработать, и оставалось только надеяться, что хоть что-то из моих трудов зажжет огонек энтузиазма в его глазах. Для начала я принесла Ньюлэнду свою первую пьесу, «Публичные жизни». Он сразу же ее прочитал и заявил: ему нравится. Добавил еще, что его жене Арете пьеса тоже понравилась, а мнение жены для него – как лакмусовая бумажка. Вдохновившись, я отдала Ньюлэнду еще две пьесы, «Зверь в деревьях» и «Четыре розы». И обе ему понравились, да так, что он загорелся немедленно же начать их ставить. У меня не получилось сдержать восторга – но ведь нужно было еще дать ему прочесть «Авалон», а это творение значило для меня гораздо, гораздо больше. Помню, как мы сидели на веранде моего дома и смотрели на гору Таос.
– Что мы здесь делаем? – спросил Ньюлэнд. Ручаюсь, себе он этот вопрос задавал не раз и не два. И продолжил с досадой в голосе: – Нам надо было встретиться раньше. – Тут он был прав. Двадцать лет назад мы жили на Голливудском бульваре в полумиле друг от друга. Гуляя, я проходила мимо его дома в каньоне Николс почти каждый день. – Мы бы столько всего сделали вместе… но теперь уже ничего не вернешь. Надо не упустить того, что мы можем сделать сейчас. Покажи мне «Авалон».