Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 64)

– Мамочка, поступай как считаешь нужным, – ответила Доменика. – Я же все равно в Коннектикуте, тебе больше не нужно сидеть дома ради меня.

Вот так, вежливо попрощавшись с доктором Джонсом, поблагодарив его за оказанную помощь, я переехала вместе со всей работой в Лос-Анджелес, где разбила свой «лагерь» в солнечном номере на втором этаже отеля Shangri-La. Прямо за моим окном синей ровной полосой до самого горизонта тянулся Тихий океан. Совсем близко – рукой подать – пальмы скреблись листьями в стекла. Я поставила пишущую машинку и рабочий стол туда, где, по задумке, предполагалась кухня, и, как и в Таосе, разработала ежедневное расписание: выделила часы для творчества и время для прогулок. Вдобавок недалеко отыскалось кафе, где каждое утро собирались трезвые алкоголики – пили капучино и делились новостями. Наконец-то ясно почувствовав себя на своем месте, я обрела столь желанную безопасность и написала отцу: мол, у меня все хорошо, можно не переживать.

Впервые за много лет я оказалась физически близка к людям, рядом с которыми обрела трезвость… Встречалась с ними почти каждый день. Их присутствие и духовная и физическая трезвость очень ободряли меня. Я оказалась не первой в их компании, кто страдал от срывов или переживал развод. Советы их оставались неизменными: «Только не пей», «Продвигайся шаг за шагом», «И это тоже пройдет».

Вероятно, именно сочетание одиночества и безопасности заложило основу того, что произошло впоследствии. Прошел почти год с моей поездки в Лондон и случившегося там приступа слабости. Теперь я обитала в маленьком и совершенно безопасном гнездышке. Продуктивно трудилась над новой книгой, пусть временами работа продвигалась трудновато, и чувствовала, что мою трезвость словно пополнили извне, придав дополнительные силы. В общем, все у меня было хорошо, пусть и держалось мое благополучие лишь на честном слове. И тут я узнала, что Тим Уитер проездом в городе и хочет со мной увидеться. Новость меня ошеломила, но я считала, нужно встречаться со своими демонами лицом к лицу. Воспоминания о поступке Тима в Лондоне были как раз из числа демонов. Я согласилась поужинать вместе.

В моем номере в Shangri-La Тим появился похудевший и бледный. Я опасалась встречи с ним после того грубого телефонного разговора, но в то же время мне было интересно, почему он вдруг захотел со мной увидеться. Казалось, у нас не осталось никаких общих дел после неудачи с записью его тонированных мелодий. Между нами, пожалуй, даже трещина пробежала, от которой не так-то легко избавиться, прежняя взаимная симпатия испарилась.

Солнце садилось за Тихий океан, когда Тим вошел в мой номер, такой же принужденно-взволнованный, как и я. Приветствия прозвучали натянуто. Чувствуя себя ужасно неловко, мы отправились на ужин. Тим выбрал роскошный ресторан и, пока мы не спеша поглощали дорогие блюда, рассказал, что у него выдался очень трудный год, который, наконец закончился. Этот год разбил ему сердце и принес большие потери. Дело в том, что Тим влюбился в совершенно неподходящего человека. Этот союз стоил ему его искусства и, как он сказал, почти лишил равновесия. У меня не возникло сомнений в его словах – передо мной сидела лишь оболочка прежнего Тима Уитера, которого я когда-то знала. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять причину – пожалуй, «роковая женщина» будет наиболее точным выражением.

Ужин закончился, и я предложила Тиму отвезти его в отель, где он остановился. Мы почти добрались, когда он вдруг обернулся ко мне и сказал:

– Мне ужасно жаль. Жаль, что в Лондоне я не смог быть рядом, не смог поддержать тебя. Извини, что тебе столько всего пришлось пережить. И прости меня, пожалуйста.

Извинения Уитера ввергли меня в ступор; я поняла, что Хоппе, должно быть, подробно рассказал ему о моем нервном срыве и тяжелом годе, который за этим последовал.

– Все в порядке, – ответила я. – Спасибо за извинения, но не стоит переживать. Мой нервный срыв – не твоя вина. Было много других причин.

Торжественно и крепко обнявшись на прощание, мы расстались. Я еще некоторое время наблюдала, как Тим устало бредет по улице к своей съемной квартире. «Какой все-таки странный, но приятный человек», – мелькнуло в голове. За ужином я осознала силу его призвания к искусству. Оставалось только надеяться, что он сможет еще раз обрести покой и уверенность в себе. Что вскоре он снова станет счастливым и будет творить. Ведь его музыка, неожиданно вспомнила я, подтолкнула меня к созданию моей собственной. Тогда я не понимала, но этот застенчивый, нервный мужчина, никогда не бывший ни моим любовником, ни даже просто другом, являлся для меня музой – очень могущественной музой. Тим стал детонатором, воспламеняющим мои творческие способности.

Той ночью я засыпала под звуки океана, а наутро, проснувшись, поняла, что мой мир кардинально переменился – в очередной раз. Закончились дни, заполненные нудной, изматывающей работой над новой книгой. Как когда-то в Лондоне, мою голову переполняла музыка. На сей раз я услышала прекрасное сопрано – плач жены моряка, горюющей, что ее мужа долго нет дома.

Первые птицы весны вернулись домой с островов,

Ветра из Африки дуют, полны ароматов цветов,

Птахи поют о дождях, что не знают оков.

Сезоны меняются. Жизнь продолжается. Ты возвращаешься?

На тумбочке возле моей кровати лежала книга о Магеллане, как-то случайно купленная в книжном магазине для путешественников. «О господи, – подумала вдруг я, – так я же сейчас слышу песню жены Магеллана!» Женский голос все продолжал петь, когда я схватилась за блокнот – записать слова. Всего в двух кварталах располагался большой супермаркет, и я поспешила туда, с наличными в кармане, чтобы купить маленький магнитофон и синтезатор. Теперь-то, мысленно радовалась я, я точно знаю, что нужно делать. Нервного срыва больше не случится. Я буду есть и спать. Буду ловить музыкальное вдохновение, но сама не попадусь в ловушку.

Напрасные надежды! Музыка все равно меня захватила. Она накатывала высокими волнами и поглощала целиком. Я слышала, как поет океан и как поет Магеллан. Как матросы управляются со снастями. Как скрипит и стонет большой корабль. Каждое утро музыка будила меня. Под музыку я засыпала каждую ночь. Моя притихшая было депрессия вновь начала подниматься, когда я стала напевать песни, которые слышала в своих мыслях. Пыталась напоминать себе, что нельзя терять голову, но совершенно не в силах была сопротивляться охватившему меня потоку музыки. Если «Авалон» был прекрасен, то «Магеллан» – величественен и трагичен. Арии сопрано летели одна за другой. Оказалось, что диапазона моего голоса вполне хватает, чтобы исполнять их. Высокие чистые ноты, которые я брала, волновали меня до дрожи. И мне очень польстило, когда Мария, одна из горничных, спросила меня, нельзя ли и ей получить запись моих песен – она слышала, как я их пою.

Твердо решив, что лондонские события не должны повториться, я старалась подчинить свои музыкальные занятия жесткому расписанию. Я все так же встречалась каждое утро с трезвыми алкоголиками. Писала. Гуляла. Заходила в гости к друзьям. Но музыка была неумолима. Стоило только остаться одной, как меня начинало распирать от мелодий и слов. Однажды, когда я вышла поесть, песня даже прервала мой ланч. Я напела ее в магнитофон и записала буквенным кодом. Магеллан и история его путешествия, судьба его оставшейся в одиночестве жены стали все настойчивее занимать мое сознание. Ничто не казалось мне настолько же живым и убедительным. И, как и в Лондоне, я переставала обращать внимание на все прочее, раз оно не шло ни в какое сравнение с «Магелланом».

Один из моих друзей – я так и не смогла понять, кто именно – забеспокоился обо мне. Испугался, что у меня очередной нервный срыв. И позвонил Марку. А Марк вновь бросился мне на выручку. Приехал прямо в отель, постучался в дверь и сказал строгим голосом:

– Джулия. Это я, Марк. Впусти меня.

Я открыла дверь. Вместе с Марком ко мне пришел еще какой-то трезвый алкоголик. Марк почему-то воспринимал его как человека, чье мнение я уважаю и прислушаюсь к нему. Теперь оба стояли в моей гостиной, сурово скрестив руки на груди. Судя по всему, оба были готовы вмешаться в случае необходимости и вновь положить меня в больницу.

– Слышал, ты опять пишешь музыку, – начал Марк.

– Пишу.

– А ты вообще ешь? Спишь?

– Ем. Сплю.

– Мы не хотим, чтобы повторилась лондонская история.

– Ох, Марк, да я в порядке. Песни просто чудесные. И это не срыв, не волнуйся. Это просто музыка. Вот послушай.

С этими словами я схватила обоих мужчин за руки и усадила на длинный диван, с которого через окно открывался вид на безбрежный Тихий океан. Они такого не ожидали, и хоть и сели, но не расслабились, оставались настороже, готовые пресечь любое мое ненормальное поведение.

– Просто послушайте, – вновь попросила я и запела.

Я пела песню жены Магеллана, которая тоскует по мужу, ушедшему далеко в море. Следующей стала песня матросов. Потом – самого Магеллана.

Мужчины, сами того не подозревая, понемногу расслаблялись. Музыка действительно была прекрасна и явно нашла себе место в их душах.

– Со мной все в порядке, – вновь заверила я Марка. – Не надо меня запирать. И лекарствами пичкать еще больше тоже не надо. Это просто музыка. Знал бы ты, как я счастлива, что она ко мне вернулась!