Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 58)

– А-а. Боюсь, я не могу сейчас разговаривать – я в студии, работаю.

– Прошу прощения, что отвлекаю.

– Так в чем дело?

Я лихорадочно придумывала веский предлог, чтобы оторвать Тима от работы – нужно было что-то поважнее чем «я в беде». Наконец вспомнила. Кассета с тонированным пением, которую мы с ним выпустили вместе, отлично продавалась в книжном магазине в Санта-Фе. Настолько хорошо, что вышла на первое место по продажам. Я рассказала об этом Тиму.

– И что, я теперь должен тебе денег? – его слова жалили мое ухо.

– Нет-нет. Ты ничего мне не должен. Просто подумала, что тебе будет приятно.

– Мне приятно, но сейчас я занят делом и не могу думать ни о чем другом.

– Очень жаль, что помешала тебе. – Я сама слышала, как жалостливо, примирительно, типично по-женски звучит мой голос.

– Да, ну… В общем, мне пора.

И с этими словами он повесил трубку. Конец моим фантазиям о сочувствии и спасении. Но Тима можно понять, сурово напомнила я самой себе. Я оторвала его от записи в самый разгар работы. Он просто торопится успеть к дедлайну. Тим, конечно, не хотел показаться грубым, но разговор с ним меня вымотал. И если раньше мне было просто одиноко, то теперь пришло сокрушительное чувство покинутости. Запаниковав, я стала искать номер знакомого трезвого алкоголика.

– Кажется, у меня проблемы, – так я начала разговор, а дальше описала весь болезненный звонок Тиму.

– Этот мужчина тебя обидел, – последовал вердикт с того конца трубки.

– Нет. Не думаю, что он осознанно так поступил. Просто я надеялась, что…

– Можешь говорить все, что хочешь. Мое мнение не изменится. Порой мы просто не хотим слышать правду.

Я попыталась объяснить, что правда там далеко не так проста, как кажется, но начала осознавать, что заплываю в откровенно враждебные воды. Да и вообще – когда я последний раз ела? Когда последний раз полноценно спала? К алкоголю меня не тянуло – пока что, – но это не отменяло грозящей мне опасности.

В отеле я провела двое суток. Пыталась поработать, но успокоиться так и не получилось. Cон толком не шел. Маленький гостиничный номер стал моей тюрьмой. Я пялилась на стены и ждала, когда уже меня отсюда выпустят. Наконец время истекло, и я могла вернуться «домой».

Вернувшись в квартиру, я забрала Магеллана у женщины, которая за ним присматривала. Она захотела оставить его себе – «Мне всегда хотелось завести ворона», – но я и слышать об этом не желала. У меня был другой план – я хотела дать ему свободу, когда он станет достаточно сильным, а силы у вороненка прибывали с каждым днем. Он все яростнее бил крыльями, когда я открывала его клетку, чтобы поменять воду и положить еду. Птенчиковый пушок уже везде поменялся на перья. Скоро, совсем скоро он будет готов вернуться в дикую природу – или в относительно дикий Риджентс-парк.

– Не переживай. Ты получишь свободу, – пообещала я ему.

В ответ на ласку Магеллан только каркнул.

Я вновь разложила по всей квартире свои затейливые коллажи. Снова сделала из стола алтарь – с грязью из Гластонбери как главной святыней. Наконец я закончила, села на диван, прислушалась к музыке в голове – и была вознаграждена длинной замысловатой песней. Пришлось работать допоздна, чтобы записать ее. Вернувшись в свое маленькое гнездышко, я вновь почувствовала себя в безопасности, но уже понимала, что это иллюзия. Стараясь, чтобы голос звучал «нормально», я позвонила своему литературному агенту, Сьюзан Шульман. В очередной раз, нарвавшись на человека, готового меня выслушать, я заговорила о песнях. Пропела ей несколько «демо-версий» того, что уже услышала и записала.

– Мне нравится, – ответила Сьюзан. – Ты-то сама в порядке?

Нет, я не в порядке, и тем, кто хорошо меня знал, это было очевидно. И ладно бы в моей жизни что-то одно шло не так, но неправильным было слишком многое. Например, мне стало некомфортно находиться даже в своей квартире – хотелось на траву, в окружение деревьев. А когда я добиралась до парка, пройдя несколько кварталов по асфальту и бетону, мне казалось, что деревья мерцают и негромко переговариваются, словно они живые. Даже слишком живые. Я обнимала их стволы, прислонялась к ним, как будто деревья, а не люди, могли меня успокоить и утешить. Мне казалось, что я падаю в какой-то странный обморок. Люди и события будто проплывали мимо, никак меня не задевая. Это было приятно, но тревожно. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в неком фантастическом мире. Все вокруг существовало не просто так, а как символы всего и вся. Цвета пульсировали. Машины плыли по улицам, будто рыбы.

Наконец я решила, что пришло время выпустить Магеллана в естественную среду обитания. Заручившись помощью молодой студентки, я торжественно пронесла птичью клетку по улицам Лондона. И настояла, чтобы мы открыли ее именно там, где я когда-то нашла Магеллана.

– Как Ковчег Завета, – сказала я своей спутнице. – Как будто мы несем Ковчег Завета.

Мы благополучно пронесли в парк клетку с насторожившимся Магелланом. Наконец добрались до небольшой рощицы, где я ловила вороненка, и, опустившись на колени, я открыла дверцу клетки.

– Давай выходи, – уговаривала я птицу, – теперь ты свободен.

Магеллан выпрыгнул наружу. Подошел ко мне, так и стоявшей на коленях, и несильно клюнул меня в руку на прощание. А потом захлопал исцеленными крыльями, взлетел и приземлился неподалеку, на нижних ветках самого маленького из деревьев. С ним все будет в порядке, уговаривала я себя, не в силах сдержать слез. Пришлось смахнуть их, чтобы увидеть ворона, взмывающего в небо.

– Вы меня пугаете, – заметила моя помощница. – Что с вами такое? Ради всего святого, это же просто птица.

– Он все еще кажется таким юным, неопытным, – еле выговорила я, но девушка уже уходила прочь, торопливо и не оглядываясь. Когда она скрылась из виду, я спрятала клетку в камышах и вдоль одного из каналов направилась к дому – сквозь светящийся, мерцающий парк.

«Я в самом деле потеряла его», – объявила я самой себе, хотя процесс «потери» птицы скорее был приятен, чем печален. После того как Магеллан улетел, я решила больше не носить контактные линзы. Ворона у меня больше нет, не о чем и не о ком заботиться – а раз так, то зачем видеть все ясно? В слегка размытом виде мир кажется куда приятней. В таком вот запутанном, неуравновешенном состоянии, с огромным трудом набрав номер, я позвонила Соне Чокет. Послушав несколько минут, она бесцеремонно перебила меня, уже поняв, что со мной происходит.

– Ты эмоционально нестабильна, – сказала Соня. – Нужны крепкий кофе и красное мясо, и чем быстрее, тем лучше. Как давно ты не употребляешь протеин и кофеин?

Я призналась, что уже несколько недель.

– Тебе надо поесть и поспать. А я помолюсь за тебя. Зажигаю свечку прямо сейчас, но ты обязательно сделай то, что я сказала. Красное мясо и кофе. Я не шучу.

Я услышала тревогу в голосе Сони, и какая-то часть меня понимала, что она совершенно права. Другая же моя часть пребывала слишком далеко, чтобы прислушаться к ее совету. Я снова взялась за телефон – и на этот раз позвонила дочери в Нью-Йорк.

– Мамочка, с тобой все в порядке? – забеспокоилась Доменика.

– Не знаю, – честно призналась я. – Соня говорит, мне нужны кофе и красное мясо. Говорит, я эмоционально нестабильна.

– Кажется, она недалека от истины.

– Может, и так.

Моя дочь тоже тревожилась за меня, как и Соня. Как и Соня, она хотела, чтобы я хорошо ела и спала. Я ответила, что спать мне очень трудно. Я выходила на короткие прогулки, по пути чувствуя необъяснимое желание заниматься йогой. И выполняла различные асаны, пока совсем не выбивалась из сил, а потом валилась спать, пока меня снова не потащит к йоге. «Это ненормально, – говорила я себе. – Это навязчивое влечение». И оно жутко меня пугало.

Кое-как пережив еще одну невыносимую ночь, еле дождавшись рассвета, я оделась и, положив все деньги, что у меня были, в маленькую сумочку, выбралась из квартиры. Нужно было как-то помочь себе или найти того, кто поможет. Первым делом я пошла в католическую церковь. Постучалась в дверь и попросила встречи со священником. Он открыл дверь передо мной – худющей, с совершенно шальными глазами женщиной.

– Мне нужна помощь, – попросила я. – Я теряю связь с реальностью… а почему все двери в вашей церкви закрыты? А если человек захочет помолиться, как он попадет внутрь? Это неправильно – держать церковь на замке.

Я внезапно забыла про роль просительницы и бросилась обвинять. Пастор смерил меня взглядом и аккуратно повел к выходу – понял, что перед ним сумасшедшая дама, которой он ничем не может помочь. Мы прошли через вестибюль и оказались на улице. Услышав, как закрывается за спиной дверь, я почувствовала растущую в душе панику.

Дальше ноги понесли меня в монастырь, в конференц-зале которого я вела свои занятия. И вновь все оказалось закрыто, и вновь я позвонила в дверь. Стройная молодая монахиня открыла ее и окинула меня взглядом с ног до головы. Ей явно не понравилось то, что она увидела: мое помятое грязное платье и спутанные волосы.

– Я преподаю здесь, у вас, – пояснила я. – Хотела бы войти внутрь. – Я старалась, чтобы голос звучал нормальнее, чем можно было бы ожидать по моему виду.

– Боюсь, это невозможно.

– Но у меня проблемы!