Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 53)
– Никогда в своей жизни я не слышал ничего подобного, – вспоминал Тим. – Она пела так прекрасно, так возвышенно… Я поймал себя на мысли: «Может, я и не могу больше играть на флейте, но петь-то могу». Вот тогда-то, на том самом месте, я решил, что буду использовать еще один дар, данный мне Господом, – голос. Тогда я еще не подозревал, что голос может исцелять. То, что делала та женщина, у нас называют тонированием. Весь следующий год я осваивал этот прием, добиваясь идеального исполнения. И постепенно к моим губам и челюсти возвращалась чувствительность. Паралич проходил. Медленно и методично я учился снова играть на флейте. Только теперь я работаю с альтовой флейтой – она ниже по звуку и медленнее…
Я слушала рассказ Тима, думая о том, как похожи наши с ним жизненные истории. Как и его, меня в свое время поразила смертельная болезнь, только в моем случае это был алкоголизм. Как и его, поиски духовной опоры и исцеления шаг за шагом привели меня к роли учителя и наставника. Я коротко поделилась этим с Тимом, сама поражаясь своим открытиям – словно космонавт, видящий перед собой тот же мир, но с иной точки зрения.
Закончив ужин, мы вышли на улицу. Заметив магазин, я попросила зайти туда за водой – драгоценной моей водой, гораздо более ценной для меня, чем тайская еда, оставшаяся на моей тарелке почти нетронутой.
Войдя в магазин, мы почти столкнулись с молодым алкоголиком, которого явно мучило похмелье: зрачки расширены, движения дерганые, нескоординированные.
– Мелочи не найдется, чувак? – спросил он, едва не хватая Тима за грудки.
Тим аккуратно отвел его руки и спокойно ответил:
– У меня есть кое-что получше, чувак.
А потом, склонив голову где-то возле сердца бедняги, стал тонировать. Поначалу казалось, что парень вот-вот сбежит, но потом он вдруг расслабился и, покачавшись немного, встал ровно и прямо. Я своими глазами наблюдала, как проясняется его взгляд. Одержимость исчезала, зрачки сужались. Тим перестал тонировать и отступил на шаг. Миссия была выполнена.
– Спасибо, чувак, – сказал юноша. – Что бы ты ни сделал, спасибо тебе, – и медленно пошел прочь.
– Что это ты такое сделал? – спросила я.
– Просто помолился за него, – ответил Тим. – Просто сказал, что Господь его любит.
Было уже поздно. Мы поехали домой по холмам Голливуда. Остановились в живописном месте, чтобы полюбоваться сияющим городом, раскинувшимся под ногами.
– Ты очень необычный человек, – заметил вдруг Тим.
Удивительно, но я могла бы сказать про него то же самое.
Прошло два дня, и Тим присоединился ко мне на лекции в Санта-Монике, куда пришло несколько сотен человек. Сложившееся спонтанно, на инстинктах, наше партнерство получилось легким и эффективным. Мы не планировали, что будет делать каждый из нас, – просто чередовались. Наши тела работали слаженно. «Хотела бы я и дальше работать с этим человеком», – думала я, но Тиму нужно было возвращаться в Англию, а передо мной маячил целый сезон преподавания в гордом одиночестве. Чемоданы, аэропорты, аудитории – вот какая реальность ждала меня. Часто, вымотанная донельзя, я старалась только не забывать молиться и гулять на природе, чтобы не растерять с таким трудом обретенное душевное равновесие.
Завершив «гастрольный тур» и вернувшись в Таос, я застала город в самом разгаре зимы. Дни – холодные и серые, да и настроение им под стать. Марк, по слухам, закрутил роман – с гламурной молодой блондинкой. Я же вернулась к привычной рутине – творчеству и прогулкам. Теперь я брала с собой плеер и слушала музыку Майкла Хоппе и Тима Уитера. Однажды меня осенило: а что, если пригласить их в Таос? Здесь, уверена, найдется немало благодарных ценителей их музыки. «В гостях у Мерлина. Магия в чистом виде» – так я рекламировала предстоящий концерт в местной газете
День концерта выдался пасмурным. К вечеру обещали снег, но первые хлопья полетели вскоре после полудня. Не страшно, если бы начался обычный снегопад, но на улице разыгралась вьюга.
– Не переживайте. Народ все равно придет, – успокаивала я Тима с Майклом. Они волновались, что долгий сложный перелет в Таос окажется напрасным.
Конечно, народ пришел. Преодолевая снежные заносы на улицах, любопытные горожане все равно просачивались в зал, пока не заполнили его до отказа, так что не осталось свободных мест. Я представила Тима и Майкла и отошла в сторону, предоставляя им возможность продемонстрировать свое волшебное искусство. Следующие два часа за окнами свирепствовал буран, а зал словно окутали чары умиротворения и безопасности. Хоппе играл на синтезаторе и демонстрировал на экране потрясающие фотографии, сделанные его дедом в стиле художников-прерафаэлитов. Тим играл на флейте, потом – на фисгармонии. Зрители были очарованы, и я вместе с ними. У меня осталась фотография: на том концерте мы с Тимом стоим рядышком за кулисами, весьма неординарно одетые – а точнее, до странности одинаково. Наши головы клонятся друг к другу, и мы выглядим как пара счастливых школьников, как радостные сообщники по преступлению – или просто как игроки одной команды.
Когда на следующий день Тим с Майклом улетели обратно в Лос-Анджелес, я почувствовала, что лишилась своих товарищей. Мне так нравилась их музыка, что трудно было не чувствовать того же и к ее создателям. Хотелось рассказывать о них всем и каждому. Уезжая, Тим записал для меня на прощание небольшую тонированную мелодию, и я попросила его сделать нечто подобное для широкого распространения. К моей радости, он согласился, и я, довольная, приступила к созданию нашего общего проекта. Особенно мне понравилось делать обложку альбома – используя творчество великолепного художника Пола Паскарелли.
Мои отношения с Тимом и Майклом стали поводом для слухов. Марк разводился со мной, но пока что остался в Таосе, в квартире, мимо которой я каждый день проезжала. Таос – маленький городишко, и всегда находилась «добрая душа», информировавшая меня о его похождениях – точно так же как и его о моих. Марк был готов развестись со мной, но пока еще – не с нашей совместной работой. Его волновали мои проекты, и ни одного из них он не одобрял. Что это за незнакомцы, которых я притащила сюда, в Таос? Марк переживал, что они могут оказаться слишком ярыми поклонниками нью-эйджа, витающими в облаках. Мне же казалось, что больше всего Марка волнует, как бы я не потеряла авторитет в глазах окружающих. Если меня начнут связывать с нью-эйджем, это может бросить тень на его мечты о Гарварде и помешать признанию в среде интеллектуалов.
Снег той зимой валил долго, и весна шла неохотно, будто бы не уверенная, что это безопасно или что ее вообще ждут. А я начала понемногу вставать на ноги – и в прямом, и в переносном смысле. Ежедневные прогулки становились все длиннее, и все так же, когда я шла по полынным полям, в ушах у меня играла музыка Тима. Как-то раз после обеда, пробираясь сквозь оглушающие запахи сосен и первоцветов, я вдруг подумала: «Музыка Тима – она как моя, только наоборот». Эта мысль удивила. «Моя музыка?» Да о чем я вообще размышляю? Нет у меня никакой «музыки». Мне сорок пять лет, и уж конечно, если бы во мне спал талант композитора, он бы уже проявился.
Мысль не отпускала меня и дома. Я сердито носилась по кухне, готовя ужин. Музыка всегда была для меня болезненной темой. С самого детства меня приучили к мысли, что я совершенно немузыкальна. «Пусть у твоей сестры будет пианино», – так мне говорили. Мои сестры Конни и Лорри, мои братья Кристофер и Джейми – все с легкостью играли на нем, но только не я. А когда на Рождество мы собирались вокруг елки петь рождественские гимны, братья и сестры в унисон тянули слова, ничуточки не сбиваясь; меня же все время одергивали: «Только ты не пой, Джули!»
В худшие дни моего брака с Мартином я начала писать песни. В те дни я «слышала» только тексты песен, без мелодий, – и вкладывала в них всю душу. Вместе с братом Кристофером и его приятелем, композитором Джерри Франкелем, мы превращали эти слова в песни. Но теперь здесь, на кухне в Таосе, у меня в голове то и дело всплывало, что я сама могла бы «писать музыку». Злясь на себя, я с трудом избавилась от назойливой мысли.
На следующий день, совсем рано, я как обычно писала утренние страницы и рука вывела указание для меня, всего одну строчку: «Ты будешь сочинять шикарные песни». И вновь я отбросила эту мысль как можно дальше. Вновь разозлилась. «Я совершенно немузыкальна», – едва не произнесла вслух. Но утренние страницы продолжали упорствовать: «Здорово было бы, наверное, написать мюзикл о Мерлине?» Я отвечала собственным мыслям: «Ну конечно, это было бы классно, это было бы великолепно… будь я хоть немного музыкальна. Спасибо за предложение!»
Как и большинство людей, я оценивала свои потенциальные таланты, во многом опираясь на мнение моей семьи. А семья считала, что музыка – это не мое. Хотя на самом деле я очень любила музыку. И какие бы воображаемые жизни я ни описывала в своих текстах, получался сентиментальный романс. Но любить музыку – не значит уметь писать ее, говорила я себе. Не стоило и надеяться, что у меня получится.