Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 51)
– Мартин, мне кажется, он не вернется из Чикаго! Он меня бросит! – всхлипывала я. Мартин внимательно слушал. – Моему браку конец. Я точно знаю.
То был первый раз после отъезда Марка, когда я позволила себе сформулировать мучивший меня страх – не только Мартину, но и самой себе, – но за слезами он представлялся не столько страхом, сколько неизбежностью. Марк собирался меня бросить. А в Чикаго поехал, чтобы набраться смелости и сообщить мне об этом.
Наконец Марк позвонил. Его голос был так похож на прежний – теплый, со скрытыми смешинками. Поездка замечательно удалась, но теперь он возвращается домой. Соскучился по мне. Звонок совершенно меня успокоил. Не прозвучало ни единого намека на развод. Списав все свои страхи на чрезмерно развитое писательское воображение, я с радостью открыла Марку дверь, когда он появился на пороге – приветливый и дружелюбный, как плюшевый медвежонок, счастливый, что наконец видит меня, передающий приветы от всех-всех-всех наших общих друзей, с которыми встретился.
Это было так же странно и страшно, как промокнуть под дождем, когда на небе нет ни облачка. Войдя в дом, Марк резко сменил настрой – его словно молнией ударило.
– Я ухожу, – сказал он. – Хочу развестись.
Мы не ссорились. Нет, все было гораздо хуже: меня просто ставили перед фактом. В голосе Марка не слышалось и намека на прежнее разочарование, недоверие, угрызения совести. Он просто сообщил свое решение. Он просто бросал меня.
Не помню, как прошел остаток того дня; во всяком случае, более-менее четких воспоминаний не осталось. Марк забрал какие-то вещи и уехал. Точно не знаю, куда он ушел. В мотель? К другу Карлу? Мной владело безразличие и отупение, я не могла бороться с ним – или, если уж на то пошло, за него. Марк сказал, что уходит, и я его отпустила. Не бросалась на шею, умоляя передумать. И без того все понятно. Его тон был предельно ясен. Не будет никаких обсуждений, никаких «передумываний». Наш брак рухнул, как срубленное топором дерево.
– Марк ушел, – сказала я дочери, когда она вернулась из школы.
– Ох, мамочка, – Доменика кинулась меня обнимать.
«Берегись мартовских ид», – предупреждали когда-то Цезаря; то же ждало и меня. Марк ушел 15 марта, и весь следующий месяц я ложилась спать в семь вечера, отключаясь мгновенно, как избитая. «Только не пей, – предостерегала саму себя. – И никаких наркотиков». Повторяя как заведенная «Все проходит, это тоже пройдет», я заставляла себя просто делать шаг за шагом, ставить ноги одну перед другой: каждый день писать и каждый день гулять. Весенние деньки чередовались с морозными, зима все еще не желала уходить, и часто на прогулках мне становилось довольно холодно. Я боролась за нас с Доменикой, за нашу с ней стабильность – физическую и психическую.
«Веди меня, – молилась я. – Веди меня, пожалуйста». И теперь понимаю, что моей просьбе вняли, раз я все-таки не притронулась к алкоголю. Наркотики я тоже не принимала, даже «для восстановления сил», и не ввязывалась ни в какие опрометчивые аферы. По правде говоря, я чувствовала себя слишком разбитой психологически, чтобы даже подумать о чем-то таком.
До меня наконец дошли слухи о моей персоне, гулявшие по Таосу: оказывается, если верить сплетням, у меня было аж два романа – один с Джоном, второй с Кроуфордом. И пусть речь лишь об игре больного воображения, но я все равно переживала и злилась. «Какие все просвещенные в Таосе, – невольно вырывалось у меня. – Какие дружелюбные!» Больше я никак не могла бороться со слухами, с клеймом блудницы, поставленным здешним обществом. После ухода Марка все отвернулись от меня и лишь сплетничали за спиной. Никто не сочувствовал мне. Для всех потерпевшей стороной выглядел Марк.
По иронии судьбы с мужчинами, связь с которыми мне приписывали, я в те дни практически не виделась. Да, я была для них другом, который познается в беде, но здоровье Джона и сердечные дела Кроуфорда уже наладились. Они во мне больше не нуждались – ведь оба теперь были счастливы со своими избранницами. Я радовалась за них – и уничтожала себя одиночеством. Хотя слово «одиночество» не совсем точно описывает мои тогдашние эмоции. Больше подходят «потерянность», «потрясение», «лишение», «травма»…
Словно в пику неудачам в личной жизни, моя карьера била ключом. Популярность «Пути художника» росла, и меня внезапно стали воспринимать как источник житейской мудрости. Духовные центры со всех концов страны приглашали меня вести у них курсы и читать лекции. Еще когда мы с Марком были вместе, я приняла некоторые предложения – тогда у меня за плечами был прочный домашний тыл. Теперь же, переживая болезненный развод, я задавалась вопросом, какой именно мудростью – если она вообще у меня есть – могу поделиться с людьми. Казалось, что вся мудрость покинула меня вместе с Марком.
Раз уж меня называли «духовным наставником», я, отчаявшись найти ответы на свои вопросы после ухода Марка, легкомысленно ударилась в посты и голодание. Мне необходимо было достичь просветления, и желательно как можно быстрее. Голодание обещало духовные прорывы и озарения, причем почти сразу – а мне только того и надо было. Поэтому я просто перестала есть и жила исключительно на воде и «зеленом» соке. Держалась подолгу – неделю или даже дней десять обходилась без «серьезной» пищи. Уходила в далекие прогулки и беспрерывно молилась. И, хотя в то время я этого не осознавала, такой образ жизни, по сути, стал моим наказанием. Жизнь не имела для меня никакого смысла. Хотелось, чтобы Господь заговорил со мной, громко, ясно и отчетливо. В поисках Его ответа я неистово штудировала духовную литературу. Чтение – единственное, к чему у меня еще сохранялся интерес.
Зима наконец-то окончательно уступила место поздней, но великолепной весне. Доменика привлекла внимание Джона Ньюлэнда, уважаемого голливудского режиссера, недавно вышедшего на пенсию и переехавшего в Таос. Вообще этот город, как магнит, притягивал художников всех мастей, и Ньюлэнд, как выяснилось, поселился тут по настоянию Ареты, его жены-художницы. Этот режиссер работал со многими кинозвездами, в том числе Энтони Хопкинсом и Патрицией Нил. Я познакомилась с творчеством Ньюлэнда, придя на вечер монологов в Таосский общественный зал. Ждала, что услышу Шекспира и, может быть, Сэма Шепарда, но в результате была просто ошарашена развернувшимся действом. То были смелые и сильные выступления: тексты свежие, незнакомые, актеры потрясающие. «Кто же все это сделал?» – не переставала удивляться я. Озвучила свою мысль, и кто-то указал мне на высокого седого мужчину. Пробравшись через забитый народом зал, я подошла познакомиться.
– А, знаю, кто вы, – сказал Ньюлэнд, едва я протянула руку. – Вы мама Доменики и очень талантливый человек, как я понял. Вы не против пообедать вместе?
Мы договорились встретиться на следующий день в
– Итак, – Джон сразу взял быка за рога, – сначала давайте поговорим о вашей дочери. Ваш бывший муж вообще догадывается, насколько она талантлива?
– Вряд ли, – осторожно ответила я.
– Так я и думал. Ей нужно сниматься, она просто находка для любого режиссера.
Более быстрого и уверенного пути к моему сердцу Ньюлэнд вряд ли бы смог найти. Я тоже знала, что Доменика – «просто находка». И тоже отчаянно хотела, чтобы ее отец разглядел наконец таланты дочери и помог ей их развить. «Что плохого в небольшой протекции?» – думала я. Но Мартин хотел, чтобы Доменика строила карьеру самостоятельно, и, кажется, даже не понимал, какое бремя лежит на плечах дочери благодаря его имени.
– Мне кажется, Мартин не очень-то хочет видет Доменику в кино.
– Слишком много будет отказов?
– Точно.
– Ну, она уже в кино, нравится ему это или нет. Доменика – прирожденная актриса. Я знаю, о чем говорю.
На этой сообщнической ноте наш обед и закончился.
Ньюлэнд взял Доменику под свое крыло. В диком восторге от того, что ее выбрали на роль в одной из постановок Общественного театра, под руководством Ньюлэнда она сыграла главную героиню в «Окаменевшем лесу». Одним из актеров там был человек намного старше Доменики – он приставал к дочери, чем жутко ее напугал. В постановке также участвовал Эзра Хаббард – поначалу просто друг Доменики, который позже стал ее первым настоящим парнем.
Календарь показывал приближение лета, наступала пора выполнять свои преподавательские обязанности. Из-за голодания я чувствовала себя слабой и уязвимой, но так и не достигшей просветления. Неохотно расставшись с Доменикой – которая пообещала, что все будет окей, – я проехала сто пятьдесят миль до Альбукерке, а там села на самолет до Лос-Анджелеса. Пытаясь соответствовать своей новой роли, я взяла с собой несколько простых шелковых платьев, доходивших до лодыжек. Созданные вдохновением дизайнера Джо Дина Типтона, испещренные причудливыми духовными символами и словами, они были тем, что я называю «творческий наряд». В платьях Джо Дина я по крайней мере внешне походила на духовного учителя. Надо же было с чего-то начинать.