Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 48)

– Папа! – воскликнула я. – Кажется, у меня родился рассказ. Садись за руль!

Пока отец вел машину через узкий «выступ» штата Техас, я строчила в блокноте. Получилась новелла, одна из двадцати с лишним, которые впоследствии родились у меня в голове одна за другой, как самолеты, приземляющиеся друг за другом на недавно очищенную взлетно-посадочную полосу. Я была в восторге. Мне вновь жутко нравились короткие рассказы. Отец, заинтригованный, терпеливо ждал, когда я соизволю с ним поделиться. Впоследствии эти новеллы вошли в книгу «Попкорн: голливудские истории».

Мы с отцом приехали в Таос, когда день клонился к вечеру. Мне не терпелось как можно скорее показать ему дом, а еще раньше – нашу землю вокруг. Мой отец обожал животных и растения и был рад наконец выбраться из машины и ступить на землю ранчо, которым я так гордилась.

– Мы дома, пап, – возвестила я, тут же заметив, как тяжело ему дышать, как мучительно он пытается вдохнуть поглубже. Курильщик со стажем, в горной местности, на здешней высоте, он чувствовал слабость и головокружение. Я помогла ему войти в дом.

– Рад, что ты здесь, Джим, – поздоровался Марк.

Муж повел моего отца в дом, по дороге прихватив его вещи. Как и я, Марк ужасно хотел похвастаться, на что пошли отцовы деньги и как здорово мы тут все устроили.

– Ох, Джули, как же здесь у вас хорошо, – похвалил отец, обойдя дом и выбравшись на крытую веранду, смотревшую на север, на гору Таос. Мы принесли несколько удобных стульев, стол для пикника и пепельницу – специально для папы. Все еще неуверенно держащийся на ногах, он присел. Его состояние тут же встревожило Марка. Отец Марка заведовал военным госпиталем, и муж, едва увидев моего папу, понял, что тот серьезно болен.

Доменика в тот день вернулась домой поздно. В последнее время она буквально купалась во внимании Кена и Ненси Дженкинс, супругов-преподавателей, которые руководили почти всеми школьными театральными постановками. С Дженкинсами дочь почувствовала себя в своей стихии и с головой ушла в подготовку спектакля по «Винни-Пуху».

– Дедушка! – вскрикнула Доменика, едва войдя в дом. – И твой песик, Блу! – Она наклонилась поцеловать моего отца, а потом чмокнула в нос и его черного как смоль скотч-терьера. – Вы здесь, у нас? Ура! Ты уже видел наших лошадей? Может, хочешь прогуляться?

– Лучше не сейчас, – отказался папа. Марк бросил на него острый взгляд, несомненно, заметив одышку.

– Дело в высоте, Джим, – объяснил он. – Мы в двух с лишним километрах над уровнем моря. Тебе нужны аспирин и вода, а может, и кислород…

– Как же мне нравится этот вид, – перебил его отец.

Но Марк не ошибся, посчитав папины проблемы со здоровьем серьезными. За следующие несколько дней отец заметно ослаб, ему явно стало хуже. Мне не хотелось верить, что всему виной высота, что это она так сильно влияет на папу. Просто в голове не укладывалось. Ведь, покупая дом в Таосе, я планировала, что отец, как всегда, будет проводить с нами каждое лето. Забегая вперед, рассчитывала даже, что когда он посчитает себя слишком «старым», то поселится тут вместе со мной. Но ничего из этого не могло сбыться, если отец даже дышать тут не мог.

На следующей неделе мы перепробовали кучу способов, чтобы облегчить папино состояние. Ничего не помогало. Одышка была постоянной. В конце концов, по настоянию Марка, мы отвезли отца к доктору.

– Неужели никто не подумал об эмфиземе? – проворчал тот и выдал нам кислородный аппарат.

Мой отец был несгибаемым, дерзким человеком. Вместо того чтобы согласиться с поставленным диагнозом, он предпочел вынести свой вердикт. Он просто уедет. И вот, завершив свой визит к нам, самый короткий за все время, отец сел в свой маленький «проуб» и направился на север, в Колорадо, где собирался повернуть на восток, в сторону Чикаго. Мы очень удивились, когда папа позвонил нам из Форт-Коллинса в штате Колорадо. Он заблудился. Не могу ли я приехать сюда, отыскать его и отвезти в Чикаго? Конечно, я могла. Марк отвез меня в Форт-Коллинс. Отец отыскался в маленьком мотеле, все такой же задыхающийся.

На то, чтобы отвезти отца в Чикаго, понадобилось несколько дней. Марк с Доменикой остались дома, и, как всегда случалось, когда я уезжала, вскоре стали торопить меня, чтобы я быстрее возвращалась. Но, когда я добралась с папой до Чикаго и встретилась с братьями и сестрами, оказалось, что «вернуться как можно скорее» не так-то легко. Отец обратился к другому доктору, и на этот раз диагноз звучал куда хуже. Да, у него действительно была эмфизема, но еще и опухоль в одном из легких – злокачественная и неоперабельная. Через какое-то время, довольно короткое, отца ждала смерть. А он на фоне всего этого отказывался от любого лечения. Не хотел ни облучения, ни химиотерапии. Лишь просто – но настойчиво – желал прожить отпущенные ему на этом свете дни так, как он привык. Никто не мог отговорить отца от принятого решения. Он умрет «естественной» смертью, а когда это случится, его останки должны будут послужить науке. Так распорядился папа.

Я вернулась в Таос, хотя половина моего сердца осталась там, в Чикаго, с отцом. Вернулась – и застала Марка сильно расстроенным из-за работы, точнее из-за ее отсутствия. Его клиника по-прежнему переживала потрясения. «Я вижу, что нужно делать, но кто меня послушает? Я же там пятая спица в колеснице», – жаловался он мне, совершенно справедливо. Тем временем Хонштейны пригласили Доменику почти на все лето к себе, путешествовать с ними и их лошадьми. Конечно, представившаяся возможность привела ее в дикий восторг. Мир конных выставок захватывает сам по себе, даже неискушенного зрителя, а ведь лошади Хонштейнов обычно возвращались домой чемпионами. Со своей стороны, я была только рада, что Доменика интересуется чем-то еще, кроме мальчиков. Если ее «конные страсти» означают, что моя дочь – «поздний цветок», что ж, значит, так тому и быть.

То лето в Таосе ознаменовалось внезапными ураганами, и я стала чувствовать, что и наша семья будто бы захвачена этими бурями. Мы с Марком стали часто спорить. Разочарованный в мире, который сам для себя выстроил, он накидывался на меня. Я тоже расстраивалась – от того, что ему так плохо. Почему у Марка не получается быть счастливее? Он умел здорово писать, а создание хорошего текста всегда поднимало мне настроение. Да, мне, но не Марку. Наш мир был для него слишком тесным, провинциальным и ограничивающим во всем. Он стал чувствовать, что наша жизнь – и вообще жизнь в Таосе – просто бегство от реального мира.

«Как бы нам устроить Марку побольше счастья?» – переживали мы с Доменикой. Как и следовало ожидать, мы придумали план – сейчас, оглядываясь в прошлое, понимаю, из каких возмутительно неверных предпосылок он исходил. Вместо того чтобы сказать: «Бросай к черту эту клинику. Пиши весь день. Поступай в Гарвард, если хочется», – мы решили, что нужно обеспечить ему больше развлечений в те редкие часы досуга, которыми Марк располагал. А что могло стать самым радостным развлечением? Как мы думали – лошадь, конечно. Мы нашли для него прекрасную гнедую кобылу, истинную мечту настоящего ковбоя, с гораздо более сильными ногами и не пугающуюся горных троп, в отличие от Инга, на котором Марк ездил до этого. Он дал кобыле кличку Скарлетт и, как казалось, искренне ее полюбил. Мы несколько раз выбрались в семейные поездки, причем Скарлетт возглавляла нашу группу, верткая и ловкая, словно кошка. Однако быстро стало понятно, что темнота, поразившая Марка, слишком непроницаема, ее не могло развеять ничто, каким бы прекрасным оно ни было.

Клиника все больше напоминала пороховую бочку. Раздираемый противоречиями – с одной стороны, верностью, желанием остаться и помочь, с другой стороны, желанием уйти и покончить наконец с этим, – Марк продолжал бессмысленную борьбу. Доменика с головой ушла в школьный театр, счастливая, что может творить, а не вытворять невесть что, как делали многие ее сверстники. Я тоже не позволяла себе ничего лишнего. Не было желания заводить роман на стороне только для того, чтобы выжить в браке. Однако с Марком мне становилось все сложнее – так же, как и ему со мной.

Отдаляясь от Марка, я все сильнее сближалась с новыми таосскими друзьями. Это была безумно разнообразная компания – в основном художники, люди искусства, и последователи нью-эйджа всех мастей. Моими друзьями стали спиритуалист и медиум Ларри Лонерган, астролог Эллен и таролог, она же метафизик, она же астролог Ронда Флеминг. Когда в собственном доме мне становилось совсем невыносимо, я просила кого-нибудь из них просмотреть судьбу, надеясь, что найдется какое-нибудь еще не испробованное решение или на крайний случай иное объяснение происходящему. Я не разгуливала по ресторанам. Я не тратила деньги на дорогущие безделушки. Общение с астрологами – единственная моя отдушина, которую Марк не воспринимал в штыки, а скорее, наоборот, относился к ней со смесью любопытства и скептицизма. Сам он все чаще по вечерам, совсем поздно, болтал по телефону со старыми друзьями из Чикаго; многие из них по-прежнему работали в финансовой сфере. Мы по-разному относились к сложившейся ситуации: я пыталась решать проблему шаг за шагом; Марк же предпочитал разрулить все сразу. Я искала опоры, все активнее занимаясь нашим новым домом, хозяйством; он же видел решение в побеге из нынешней жизни в прежнюю, ту, в которой он видел гораздо больше смысла. Я знала, что Марк мучится, но понятия не имела, как облегчить его страдания. Пыталась вовлечь его в нашу новую жизнь – но лишь затем, чтобы он отверг ее. Многие из новых моих друзей честили его на чем свет стоит. Он знал об этом – и ненавидел такую мою «неразборчивость».