Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 46)
Сейчас, оглядываясь назад, кажется, что мы должны были заметить опасность для всех нас, исходящую от работы Марка. В свое время он сам сам был трудным подростком, а теперь консультировал тинейджеров, еще более «трудных», чем когда-то был. Марк очень серьезно относился к работе с ними, их истории занимали его и долгой дорогой обратно, к нам на ранчо, и даже дома. С головой уйдя в лошадей и катание на лыжах, мы с Доменикой жили словно в сказочной стране. Марк же обитал в гораздо более мрачном царстве, где, кажется, недоставало силы и мудрости, чтобы развеять тьму.
– Что происходит? – то и дело спрашивала я, скучая по его обычно солнечному и задорному настроению.
Марк толком ничего не отвечал. Я мечтала, как хорошо будет смотреться упоминание о работе с подростками на суперобложках книг Марка, а он в это время все меньше и меньше чувствовал себя писателем. Все сильнее Марк ощущал, что эта плохо оплачиваемая работа начинает определять его личность, он принимал слишком близко к сердцу бурные судьбы своих подопечных. Его оптимизм таял на глазах.
А я – я привыкла уже к силе и стойкости Марка. Для меня он был одаренным художником, и я просто не могла сообразить, что он запутался в себе, не мог понять, кто он такой. Марк поделился со мной идеей новой книги – «Блудный отец», посвященной теме возвращения отцов, бросивших своих детей. Он чувствовал, что бросил собственного сына.
– Я думал, что в душе Скотта нет места для меня. Думал, я ему не нужен, раз его мать снова вышла замуж и у него теперь есть отчим, – делился Марк, – но теперь понимаю, что ошибался. Всем детям нужны их родные отцы. И всем отцам нужны их родные дети.
Веря в это, он усердно трудился, наводя мосты через пропасть, возникшую за долгие годы жизни далеко от сына. Он по-прежнему регулярно писал Скотту, не подозревая, что бывшая жена из-за обиды на неудавшуюся любовь просто не отдает сыну его письма.
Тема новой книги захватила Марка целиком. Повсюду в Таосе он видел брошенных детей. Матери-одиночки везде, куда ни кинь. Отцов очень мало, они где-то далеко. Вскоре харизма и очарование Марка привлекли к нему банду мальчишек, веселых, но оставшихся без отцов, – они стали воспринимать его как наставника.
– Все проще некуда, – жаловался он. – Им нужен отец, который станет учить их простым жизненным вещам, вроде того как мыть машину.
И Марк учил этих мальчишек, как мыть машину. С интересом выслушивал их истории. Мальчишкам не хватало отцов, а Марку не хватало отцовства. Для подростков он был как гамельнский крысолов для крыс. Писатель, живший в его душе, «мотал на ус» истории о том, как их бросили. Наставник, вторая его ипостась, всеми силами старался им помочь.
– Как думаешь, – спросил Марк меня, – может, мне вернуться учителем в школу?
Вопрос меня ошарашил. Я воспринимала нас с ним как писателей, а значит, нам нужен был только талант, и больше ничего лишнего, никаких дополнительных ролей и званий.
– Хочу поступить в Гарвард – если получится, конечно. Хочу получить диплом, образование, которое по-настоящему ценится.
Я было собралась сказать: «Но мы же только что переехали сюда! Мы дома! Мы можем строить свою жизнь здесь вокруг творчества и преподавания», – но не сказала. Вместо этого продолжала выслушивать мечты Марка, чувствуя, как в душе растет смутная тревога. Муж явно пребывал в депрессии, и я понятия не имела, как сделать его счастливым. Услышав о его мечте продолжить учебу, я невольно поймала себя на мысли: а не поздновато ли? Да, в школе Марк был старостой класса, блестящим учеником, просто созданным для Лиги плюща, когда оказалось, что его девушка Пэтти беременна. Чтобы не допустить позора, они поженились. Мечты о Гарварде были погребены под реальностью раннего отцовства. Конечно, столь скоропалительному браку не суждено было продлиться долго. Разведясь, Марк лишился и общения с сыном. Пэтти вскоре снова вышла замуж, Марка заменили отчим.
«Неужели он не может просто принять все удары судьбы, пережить их, оплакать и жить дальше?» – недоумевала я. Неужели нельзя попытаться выстроить новую жизнь – со мной и Доменикой? Тогда я не осознавала глубину страданий Марка, его потаенное желание чего-то добиться в жизни, причем именно на том поприще, которое он сам считал наиболее важным. Если для меня не было ничего выше призвания художника, то для Марка настоящей ценностью было академическое образование. Там, где у меня в сердце была Доменика, у Марка была постоянная тоска по своему сыну, Скотту.
А потом наступил момент, когда Скотт вновь появился в жизни Марка. Ему исполнилось восемнадцать, и мать отдала сыну письма отца, копившиеся все это время. Из них парень узнал, как сильно Марк стремится быть ему настоящим отцом, а не тенью из детства. Повоевав с собственным недоверием, Скотт все-таки вышел на связь. Воссоединение сына и отца состоялось. Скотт приехал к нам на запад, погостить неделю. На фотографиях той поры они с Марком смотрятся почти как братья. Неудивительно: Марк был совсем юным, когда родился Скотт.
Вновь обретенная семейная связь почти сразу же подверглась испытаниям. Скотт, не самый благополучный молодой парень, нуждался в Марке, в его руководстве и наставничестве и во всем, что тот мог ему дать. Марк же, со своей стороны, хотел дать сыну намного больше, чем руководство и наставничество. Ему потребовались деньги, много денег – чтобы заплатить за обучение Скотта и хоть как-то компенсировать упущенные годы.
Доменика очень сердечно отнеслась к новоявленному сводному брату. В каком-то смысле она казалась намного мудрее и старше Скотта и уж точно более устойчивой психологически. Марк опасался, что они могут влюбиться друг в друга. Боялся, что Скотт может повторить его подростковые ошибки. Доменику, которая уже встречалась с хорошим парнем и была с ним счастлива, подозрения Марка сбили с толку, даже оскорбили. Она была рада обрести брата. Ей не был нужен второй бойфренд.
Зима продолжалась. Мы жили, окруженные снегом, словно бы в миллионе миль от Чикаго. Я скучала по подругам – Лауре и Соне; Марку не хватало его друга Гари, который был шафером на нашей свадьбе. Доменика тосковала по Дэну Эвансу, своему приятелю из Чикаго, жившему там по соседству с нами, – но дочь единственная сделала хоть что-то, чтобы развеять свою тоску: она пригласила Дэна к нам в гости, в Таос, на Рождество.
Снежным утром сразу после Рождества Дэн вошел в наш дом, поздоровался с Доменикой и сказал:
– Ваш конь Уолтер лежит там в снегу. Это нормально?
Это было не нормально, конечно. Уолтер мучился от колик, очень опасных колик – они могли его убить. Марк бросился к нему, поднял на ноги.
– Ну же, малыш, пойдем со мной, – умолял он. – Иди за мной.
Уолтер сделал несколько неуверенных шажков. Мы с Доменикой судорожно вызванивали ветеринара.
– У нас чрезвычайное происшествие, – сообщили мы Тиму Джонсону, нашему ветеринару.
Тот запрыгнул в машину и поехал к нам на ранчо, находившееся в десяти милях от его дома. Марку удалось удержать Уолтера на ногах, но коня шатало.
Прибывший ветеринар сразу же вколол Уолтеру мощный «коктейль» из лекарств. Мы ждали, но Уолтер по-прежнему висел между жизнью и смертью. Даже ветеринар не мог ничем ему помочь.
– Надо везти его в Альбукерке, – сказал доктор Джонсон. – Если оставить коня тут, он умрет. Если отвезти туда, то есть шанс. Но это стоит десять тысяч долларов.
У нас с Марком не было столько денег, чтобы спасти любимца Доменики, но у ее отца точно были. Я позвонила Мартину.
– Везите Уолтера в Альбукерке, – ответил он. – Я оплачу.
Мы погрузили коня в грузовик ветеринара и цепочкой из машин двинулись в клинику в Альбукерке. Операция оказалась сложной и длилась долго. Уолтеру удалили пару метров кишечника. Жизнь висела на волоске, но Уолтер был сильным конем, да и Доменика не отходила от него, умоляя держаться. В общем, наш конь все-таки сделал это – вернулся к жизни.
Зиму сменила весна. Бурные ветра прокатились по долине. Не миновали они и нашей семьи. Работа с подростками все больше сводила Марка с ума. У него рождалась куча идей, как улучшить их существование, но ему не хватало власти, чтобы что-то реально изменить. Все чаще Марк воспринимал Доменику в свете тех отклонений, с которыми ему приходилось каждый день иметь дело.
– Я твоя дочь, а не подопытный кролик! – орала на него Доменика. Она не была «трудным» подростком. Она была просто подростком. И возмущалась, что на нее смотрят как на малолетнего преступника.
Атмосфера вокруг нашего дома все сгущалась; это отражалось и в моем творчестве. В очередной раз вернувшись к циклу об Эллиоте Мэйо, я вдруг выдала повесть о сексуальной одержимости. В ней Эллиот тусовался среди стриптизерш и мелких уголовников. То был мрачный и безвкусный мир. Вокруг меня цвел северный Нью-Мексико, а я обитала на полных опасностей улицах Чикаго.
Однажды воскресным утром Марк заметил в газете
– Позвони ему, – насел муж на меня. – Ты могла бы преподавать в его школе.
Не скрою: идея работы в школе кинематографии очень меня привлекла. Я позвонила Ди Пьенце, и тот сразу же нанял меня. Отныне один вечер в неделю мне предстояла двухсотпятидесятикилометровая поездка по опасному, коварному каньону – чтобы читать лекции в Санта-Фе, – но, как ни странно, такое долгое путешествие того стоило. Короткие вылазки во внешний мир оказались благотворны. Санта-Фе был не таким закрытым, как Таос, и более современным. Он гораздо лучше вписывался в представление Марка о том, как выглядит успех, а вновь обретенная работа в сфере кинематографии давала мне ощущение непрерывности, преемственности, что оказалось очень важно. Чувствуя, что семейная жизнь хрупка и неустойчива, я в который уже раз с головой ушла в работу – чтобы обрести стабильность и повысить самооценку.