Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 40)

В дополнение к лекциям в Северо-Западном университете, я взялась вести еженедельный писательский кружок, похожий на мои прежние творческие курсы. Арендовала офис на Бельмонт-авеню и вскоре стала воспринимать себя как «школу одного преподавателя» – точь-в-точь как бывает театр одного актера. Кружок на Бельмонт-авеню получился небольшим, но весьма насыщенным. Его посещали люди среднего возраста, очень высоко мотивированные, и их работы часто получались специфичными, но удивительно сильными – например, как эссе о любви к скорости, которое написала Коки Эванс, мать двоих детей.

Что ж, раз моим ученикам можно превышать скорость, то почему мне нельзя? Вдобавок к Северо-Западному и кружку на Бельмонт-авеню мы с Марком стали вести совместный курс в Чикагской школе кинематографии. Как и в университете, я включила класс в работу с помощью творческих инструментов. И в очередной раз убедилась, как эффективно они действуют, пробуждая в людях страсть к работе. Результатом стали отличные сценарии для полнометражных фильмов.

– Как ты это делаешь? Мы годами не можем добиться от людей такого письма.

– Я просто верю, что они могут это сделать.

Да, я верила, что у моих подопечных есть все, чтобы стать великими писателями, – и все равно приходила в восторг, читая их тексты. Мы с Марком часто ловили себя на восклицаниях типа «Это великолепно!» или «Ты только послушай это!» – когда проверяли студенческие работы.

И все же я преподавала слишком много и слишком часто. Колодцу некогда было заполняться – мне некогда было писать самой. Я стала нервной и раздражительной.

– Мне нужно что-то сделать, – жаловалась я Марку. – Нужно написать что-то свое.

Телефон звонил беспрерывно, словно преподаватели должны быть на связи круглосуточно. Студенты хотели от меня большего, чем, мне казалось, я могла дать. Марка сбивала с толку моя неуступчивость. Ему нравилось преподавать, он обожал это дело и с энтузиазмом общался со всеми людьми, с которыми знакомился благодаря тренингу. Для него не существовало понятия «сверхурочная работа», он готов был отвечать на звонки в любое время дня и ночи. Марк любил помогать людям. Я же, по сравнению с ним, ощущала себя настоящим человеконенавистником. Сердечность Марка била все возможные рекорды. Он писал длинные письма своему сыну Скотту, письма, на которые никогда не приходило ответа.

– Дело-то в другом, – объяснял мне Марк. – Дело не в том, какой у меня сын, а в том, какой я ему отец. – Его позиция казалась мне одновременно как безнадежно идеалистической, так и отчаянно смелой.

После долгой, суровой зимы в Чикаго приходит весна – славная, благодатная пора. В парках цветут фруктовые деревья. Загораются и пылают красотой тюльпановые клумбы. Наступает время долгих велосипедных заездов вдоль озера или неспешных прогулок по извилистым дорожкам зоопарка Линкольн-парка. Весной в Чикаго почти нереально пребывать в депрессии – и все же я справилась с этой задачей.

– Мне нужно уехать, – сказала я Марку. – Нужно заглянуть в Таос. Хочу слышать собственные мысли.

Если ему в переполненном, шумном Чикаго было комфортно и приятно, то я скучала по полынным полям и безлюдным грунтовкам Нью-Мексико.

– Окей, тогда уезжай, – согласился Марк. – За Доменикой я присмотрю.

Едва дождавшись окончания учебного года в Северо-Западном университете, я купила билеты в Альбукерке. Сидела в международном аэропорту О’Хара, дожидаясь своего рейса, когда вдруг услышала в голове мужской голос. Он заговорил со мной, я схватила ручку и блокнот, начала поспешно записывать, стараясь ничего не упустить. Голос принадлежал полицейскому-убийце по имени Эллиот Мэйо. Он звучал очень уверенно и необычно. Объявили мой рейс, я быстро вбежала в самолет и села на свое место. Весь полет, несколько часов, голос не смолкал. К тому времени как мы приземлились в Альбукерке, я исписала весь блокнот. В магазинчике в аэропорту купила новый, переживая только, что голос не даст мне передышки, чтобы добраться до Таоса, – два с половиной часа всего. Но передышку мне дали, и я с чувством умиротворения двинулась на север. Наконец-то я снова пишу, действительно пишу!

В Таосе я поселилась все в том же El Pueblo. Мои апартаменты представляли собой небольшую гостиную, маленькую кухоньку и уютную спальню. В окне виднелась гора Таос, а по соседству, дверь в дверь, располагалось Dory’s Cafe, излюбленное убежище Джона Николса, писателя родом из этого города. Туда можно было прийти поесть и одновременно поработать. Голос снова заговорил со мной, и, захватив блокнот, я отправилась в кафе. Заказав себе бобы с рисом, принялась водить ручкой по бумаге.

Я сидела в Dory’s Cafe до самого закрытия. Измученная, но счастливая, вернулась в El Pueblo, надеясь, что голос все-таки угомонится на время и даст мне поспать. Прежде чем лечь в кровать, позвонила Марку с Доменикой и радостно отчиталась: «Я пишу!» Они отвечали мне ворчливо и недовольно, но я твердо вознамерилась игнорить любой негатив. Я пишу!

Номер я забронировала на неделю, и вскоре стало ясно: я пишу слишком большую вещь, чтобы уложиться в отведенное время. Каждое утро я просыпалась, шла в Dory’s Cafe, устраивалась за столиком и писала до обеда. За обедом ко мне присоединялась моя подруга Эллен Лонго, бухгалтер и по совместительству астролог, с которой я жила по соседству, еще когда впервые приехала в Таос. Эллен обожала Эллиота Мэйо, никак не могла дождаться ежедневного рассказа о его приключениях. «Ну, что же было дальше?» – всегда спрашивала она. Приходилось напоминать ей, что нужно сперва написать это, чтобы узнать.

Пообедав с Эллен, я продолжала работать весь оставшийся день, прерываясь только около четырех часов – чтобы вдоволь нагуляться по окрестностям. Воздух полнился ароматами сосен и полыни. Прогулки давали мне возможность помолиться и как следует поразмышлять. Жизнь в Чикаго получалась какой-то перекошенной, это ясно. Я слишком много делала для других людей и недостаточно – для себя как художника. Мой внутренний писатель все это время голодал и начал насыщаться только здесь, в Таосе, когда я долгими часами ничего не делала, только писала, писала и писала.

– Мамочка, а когда ты вернешься? – спрашивала Доменика.

Одна моя неделя растянулась на две, затем на три. В душе дочери новизна заботы Марка о ней уступила место тоске по маме.

– Скоро буду дома, – пообещала я.

– Когда? – уточнял Марк таким же голосом – голосом человека, лишенного чего-то важного.

– На этих выходных. Но нам придется внести в свою жизнь некоторые изменения. Я не могу все время преподавать. Ты можешь, а я нет. Мы с тобой разные.

– Просто возвращайся домой.

К тому времени я осознавала, что нахожусь на полпути к отличному детективному роману. И решила, вернувшись в Чикаго, ни за что его не забрасывать. Еще раз прогулявшись по пустыне, я помолилась: «Господи, дай мне силу быть верной самой себе». А потом улетела домой.

Дома меня ждал сюрприз. Большой сюрприз.

– Мы должны пожениться, – огорошил меня Марк. – Кажется, нам хорошо вместе.

Видимо, мое отсутствие дало ему возможность и время все обмозговать. Я придумывала роман, а Марк придумывал дальнейшее течение наших жизней.

Что мне ответят Доменика, а также кошка и собака – поинтересуйся я их мнением, – я и так знала. Мое же мнение сформировалось скорее как факт: мы живем как семья, и наш брак – просто признание этого, вот и все. И я ответила «да».

Как только Марк получил мое согласие, мы принялись улаживать совместный быт. Из двух квартир предстояло съехаться в один общий дом. Кроме гостиной, там должна была быть комната для творчества, да и Доменика, вступавшая в подростковый возраст, нуждалась в собственном пространстве. Я опасалась, что поиски подходящего дома растянутся надолго, но в первый же день наткнулась на уютный желтый особнячок, где как раз имелись комнаты для каждого из нас. Мы с Марком решили сыграть свадьбу в середине лета. Значит, на подготовку оставалось меньше двух месяцев.

Я позвонила Лоре Ледди, одной из своих учениц, ставшей нам настоящим другом.

– Мне нужно платье! И для Доменики тоже! И цветы! И какую свадьбу нам сыграть? Лора, спаси!

С ее помощью была спланирована скромная свадьба в деревенском стиле. Для гостей устроят пикник с жареной курицей, салатами, печеными бобами, томатами и пирогами, множеством пирогов. Конечно, подружки невесты на деревенских простушек совсем не тянули. То был букет городских красоток, затянутых в гиацинтово-синие наряды. Мы решили пожениться в церкви Единства, где когда-то вели творческие курсы, и вознамерились пригласить на свадьбу своих студентов. В общем, должен был получиться большой, непринужденный, добрый праздник для целой округи, и его планирование угрожало поглотить меня целиком. Я запаниковала.

– Мне нужно писать, – жаловалась я Марку. – Нужно закончить роман.

– Да закончишь ты его, – Марк попытался меня успокоить.

– Я должна закончить его прямо сейчас! – я разрыдалась.

– Делай, что тебе нужно. Только ведь свадьба – довольно важное событие, разве нет?

– Ты меня не понимаешь!

– Да нет, понимаю. Иди пиши.

И вот, получив неохотное, но все же благословение от Марка, я стала каждый день писать, сидя в местной кофейне The Half and Half. Иногда в одиночестве, иногда с Лорой, тоже что-то пишущей за соседним столиком, я гнала страницу за страницей, ведя своего героя, Эллиота Мэйо, по все более запутанным и темным закоулкам преступного мира Чикаго. Писала изо всех сил, безотрывно, хотя никому и никогда не рекомендую так делать. Но надвигающаяся свадьба четко обозначала крайний срок. Вряд ли Марк будет доволен, если весь медовый месяц я буду проводить не с ним, а с романом, особенно таким мрачным и полным насилия, какой у меня сейчас получался.