Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 30)

Казалось, Чикаго предлагал мне то самое дивное новое начало, которого я ждала от Лос-Анджелеса. За половину той суммы, которую я обычно отдавала за жилье, удалось арендовать большую, светлую, пронизанную солнцем квартиру с высокими окнами, что смотрели на все четыре стороны. С моей кровати открывался вид на запад, в направлении Калифорнии. Из-за письменного стола – на север, где возвышался изящный церковный шпиль. Кухонные окна глядели на юг, в сторону Чикаго-Луп, а из гостиной можно было любоваться видом озера Мичиган. На всех окнах я повесила белые кружевные занавеси.

Обустроившись, я в очередной раз стала искать себе компанию «трезвых приятелей». Сначала я познакомилась с писателем из бывших алкоголиков, а потом с таким же фотографом. С их помощью вскоре наладились связи и с «трезвыми алкоголиками» других занятий: юристами, биржевыми брокерами, учителями. Но все это время я поддерживала контакт и с прежними калифорнийскими «товарищами по несчастью». В конце концов, именно они помогли мне избавиться от зависимости. Весьма кстати мне снова напомнили, что каждый второй алкоголик срывается после дальнего переезда, а я опять сменила место жительства. Но я твердо решила не пить больше никогда.

Трезвость, как меня учили, держится не только на отсутствии алкоголя, но и на помощи другим. Один из доступных мне способов помогать – это учить людей, и я разместила небольшое объявление, предлагающее помощь в развитии творческих способностей. Первая группа набралась быстро, и вскоре начались наши встречи – ранним вечером, в огромной гостиной моей квартиры. Я учила своих подопечных тому же, о чем старалась всегда помнить и сама: Бог – Великий Творец, и Он милостив ко всем начинающим творцам. С помощью утренних страниц и множества заданий на исследование собственных способностей мои ученики налаживали более тесный контакт с Великим Творцом. Кое-кто относился к этому скептически. Таких я просто просила попробовать, сделать попытку. Те страницы, что выходили из-под их пера, по сути были молитвами: «Вот то, что мне нравится. Вот то, что мне не нравится. Вот то, чего я хочу больше. Вот то, чего я хочу меньше». Мои ученики писали это, а Кто-то там, наверху, слушал их.

Наши занятия проходили раз в неделю, и еженедельно же я получала отчеты о прогрессе своих подопечных: у кого-то – стремительное продвижение, у кого-то – более скромное. Мои чикагские ученики были одарены талантами ничуть не меньше, чем те, кого я обучала в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, только были чуть менее уверены в себе и чуть более упрямы. Приходилось бороться с «типичным кредо американского Среднего Запада» – «Не пытайся вылезти из собственных бриджей», – оно ощутимо мешало моим студентам проявлять инициативу. И тем не менее мы понемногу продвигались. Лишившиеся вдохновения писатели снова брались за книги. Растерявшие идеи режиссеры снова начинали снимать фильмы. Да и я сама вдруг поняла, что пишу новую пьесу – и все сильнее и настойчивее мечтаю о собственном фильме.

О Голливуде и его кинокартинах я постоянно писала для Chicago Tribune. Каждое воскресенье в разделе «Искусство» появлялись интервью с киношными знаменитостями или «размышления на тему» того или иного фильма. Меня приглашали побеседовать то с приветливым Джеймсом Гарнером, то с более взвинченной Джейн Фондой. Я разговаривала с режиссерами, вроде великого Акиры Куросавы или Мартина Ритта. Интервью становились для меня настоящими расследованиями. Каким вопросом начать разговор? О чем таком можно спросить, чтобы не повторять предыдущих интервьюеров, а если и повторять, то как задать вопрос, чтобы получить новый, не высказанный ранее ответ?

Много раз бывало такое, что знаменитый человек, у которого я брала интервью, задерживался на мне взглядом, словно что-то припоминая.

– Мы случайно не знакомы? – спросила меня как-то Сисси Спейсек.

– Знакомы, но вы знаете меня как Джулию Скорсезе, – ответила я. И не раз и не два моя связь с Мартином и кинобизнесом вообще ввергала моих собеседников в замешательство. Я узнала, что многие звезды считали «прессу» чем-то ужасным, пугающим – журналистам не доверяли, считая, что те не в состоянии верно и без подтасовок передать сказанное в беседе.

– Ну, да вы и сами знаете, – так заметил Акира Куросава, прежде чем поделиться со мной болезненными воспоминаниями о тех годах, когда он не мог нормально снимать фильмы.

Работая на Tribune, я одновременно выступала и в роли «своего» человека – по-прежнему писала сценарии и пользовалась услугами агента, – и в роли постороннего, «прессы». Иногда усидеть на двух стульях было откровенно трудно. Иногда получалось работать на два фронта, но топорно и некрасиво. С особым сожалением вспоминаю интервью с Кевином Клайном, сыгравшим тогда Гамлета – и получившим прекрасные отзывы на эту роль. Газета отправила меня в Нью-Йорк – поговорить с Клайном в его гримерке в Публичном театре.

Кевин не вошел в гримерную – ворвался туда на полной скорости. От него исходила энергия боксера, только что сошедшего с ринга после выигранного боя. Клайну нравилась работа на сцене, и едва ли не каждая его роль становилась самой лучшей – или почти самой. Я была одной из тех, кто застал эту «почти самую лучшую роль», – и, увидев Клайна, брякнула:

– Вы величайший комедийный актер Америки. Зачем вы так настойчиво беретесь за драматические роли?

Он замер на полдороге, восприняв мой вопрос как неявную критику его Гамлета. Наконец, окинув меня раздраженным взглядом, Клайн заметил:

– Так, на нормальное интервью, видимо, рассчитывать не приходится.

Он оказался прав. Мне словно вожжа под хвост попала: из головы не шло убеждение, что Клайн продается задешево и предает своих поклонников тем, что больше не позволяет себе комедийных ролей. Может, он хотя бы попробует сделать этот мир чуточку веселее? С окаменевшим лицом мне было отвечено: «Я люблю играть Гамлета». А я, как ребенок, которому вынь да положь вот именно эту конфету, умоляла его пересмотреть свое решение.

– Но вы же такой смешной. Остальным до вас как до Луны, – воодушевленно вещала я, ничуть не кривя душой.

– А я знаю, кто вы, – опасливо проговорил Клайн. – Вы – серый кардинал за спиной Мартина Скорсезе.

– Чушь. Я не настолько стара, – сыронизировала я. Понятно, что интервью закончилось на не самой веселой ноте. Годом позже, когда Клайн раскрылся в блестящей комической роли в «Рыбке по имени Ванда», я сказала себе, что, возможно, тут подействовала и моя тогдашняя бестактная пылкость.

Когда мне приходилось уезжать из города ради очередного интервью, Доменика вовсю наслаждалась вниманием моих родственников – ее обожаемых тетушек и дяди. В Чикаго жили не только мой брат Кристофер, блестящий музыкант, но и мои сестры Лорри и Пеги, талантливые рекламные копирайтеры. Обе были счастливо замужем, но очень сочувствовали моему бедственному положению матери-одиночки и с удовольствием предлагали помощь. Они полагали, что мне нужно исцеление после злополучного брака с Мартином и горели желанием забрать меня из мира славы и охотников за удачей в лоно семьи. И мне действительно нужен был старый добрый Средний Запад – такой, каким они могли мне его дать. Если б в их силах было удержать меня на хорошей, стабильной работе – брат с сестрами костьми бы легли, но сделали это. Хватит мне безумия шоу-бизнеса – так они считали.

Но именно шоу-бизнес – пожалуй, только без безумия, – я и продвигала на своих курсах сценарного мастерства в Коламбия-колледже.

– Не бойтесь писать настоящий сценарий! – воодушевляла студентов. – Наплюйте на все, что идет вразрез с вашими желаниями! Сценарий просто должен быть хорошим, а написать его в Чикаго ничуть не труднее, чем где-либо еще.

Я верила в то, чему учила. Не могла не верить. Я ведь тоже здесь, в Чикаго; и невыносимо было думать, что это место – какая-то захолустная провинциальная дыра. Нет, я хотела верить, что Чикаго – город больших возможностей, способный открыть передо мной и моей работой новые горизонты.

Коламбия-колледж располагался на Южной Мичиган-авеню, 600 – в самом дальнем, южном конце Чикаго-Луп. Чтобы добраться туда, я ехала мимо Чикагской водонапорной башни – одного из немногих зданий, выживших в огне Великого чикагского пожара, – мимо Трибьюн-тауэр и мимо знаменитого Института искусств, вход в который охраняют два огромных льва. Сколько раз мне приходилось добираться на работу темными снежными вечерами, когда с озера хлестали порывы ветра! Я оставляла машину на многоуровневой парковке в квартале от здания, где проходил мой курс, и пробиралась сквозь холод и темноту к своему классу – где меня уже ждали несколько десятков студентов.

– Пишите по три страницы в день, – наставляла я их. – Придумывайте свою историю полностью, пусть и в виде черновика, так, словно вы просто едете от океана к океану, из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Просто пишите не останавливаясь. Помните, что это лишь первые прикидки, и не судите себя строго. Фильм, сценарий которого вы пытаетесь создать, уже существует – вам просто нужно его написать. Представляйте это себе так, словно вам кто-то диктует, а не так, словно вы пытаетесь что-то выдумать. Просматривайте фильм снова и снова, мысленным взором. Если вы увидите его, то сможете и перенести на бумагу. Записывайте, о чем говорят ваши герои. Подслушивайте, а не придумывайте реплики за них. Если писать по три страницы в день, первый черновой вариант будет готов у вас уже через полтора месяца. Это очень, очень быстро. А когда черновик будет готов, над ним можно работать – улучшать, исправлять огрехи.