Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 29)

– В обычной жизни своих парней за это не убивают, – замечала она, сразу верно определяя главный недостаток сценария.

Чем больше калифорнийские дни разворачивались перед нами своей синевой и золотом, тем все более отдаленным миром представлялся Нью-Йорк. Он оказался еще дальше, когда я познакомилась с харизматичным, увлеченным своим делом режиссером, и он предложил мне жить месте. Мои былые катастрофы в личной жизни его совершенно не пугали – за плечами у нового знакомого осталось уже четыре неудачных брака, и в сердечных делах он был настоящим бесстрашным ветераном. Энтузиазм этого человека очаровал меня. Мы стали встречаться. Потом мне позвонили из Денвер-центра и сообщили, что моя пьеса «Публичные жизни» выбрана для месячного воркшопа. Смогу ли я приехать к ним?

А разве я могла не приехать? Ведь мою пьесу выбрали среди шести сотен других произведений! Мой новый мужчина принял мой выбор. В конце концов, карьера заботила нас обоих. Моя сестра Конни предложила, чтобы этот месяц, пока я буду занята, Доменика пожила в гостях у нее и ее мужа Алана, на их идиллической «Маленькой красной ферме» в окрестностях Либертивилля. Уезжала я из Лос-Анджелеса со спокойным сердцем. Оказалось – и довольно скоро, – что я не особо тоскую по новому парню. В душу закралось неприятное подозрение, что я специально ищу себе «второго Мартина» и, видимо, считаю, что можно отыскать его среди кинорежиссеров, голливудских постановщиков.

Дни в Денвер-центре выдались длинными и выматывающими. На репетиции у нас было три недели, затем еще две давалось на окончательную отладку пьесы, и потом ее показывали публике. Познакомившись с актрисой, выбранной на главную роль, я нутром ощутила беспокойство, и оно оправдалось: вскоре эта девушка уволилась, бросив не только мою пьесу, но и роль в постановке «Роспись церквей» – она, в отличие от «Публичных жизней», уже входила в постоянный репертуар. Поступок актрисы потряс руководителей Денвер-центра. Они никак не могли подобрать слов, чтобы извиниться за такой провал с постановкой моей пьесы. И переживали: найдется ли та, кто идеально справится с главной ролью? Да, она нашлась! Актриса по имени Джулианна Маккарти. Светлые почти до белизны волосы, льдисто-голубые глаза – она идеально вписывалась в образ королевы кельтов. В конце концов, я и писала пьесу, держа перед глазами именно ее. До сих пор Денвер-центр как-то не обращал на Джулианну внимания, зато теперь, наконец разглядев, сразу же предложил занять вакантное место и в «Росписи церквей». На роль главного героя, в пару к Джулианне, выбрали известного театрального режиссера Лэйрда Уильямсона, – и этот выбор принес мне много радости. Лысый и вечно полный энергии, он идеально подошел Джулианне; между ними сразу же вспыхнула «химия». Спектакль прошел замечательно.

Но у меня все-таки было из-за чего переживать: ночные телефонные звонки. Внешне всячески поддерживающий меня и приветствующий женскую независимость, на деле мой теперешний мужчина разговаривал как брошенный сиротка. Он знал, конечно, что мне еще какое-то время нужно побыть в Денвере, но все-таки…

– А как же мы с тобой?

Однако было ли там то самое «мы», мучилась я. В конце концов взвалила всю вину за его переживания на себя, решив, что все дело – в моей холодности и боязни отношений. «Не веди себя так, Джулия!» – рычала я себе – и упорно продолжала игнорировать любые «тревожные звоночки». Нет, мой парень не из тех, кто требует к себе повышенного внимания, – так я себя убеждала. Он просто страстный и ревнивый, а я к такому не привыкла. Что ж, раз я снулая рыба, надо как следует отогреться – возле него. Он не мог дождаться, когда я, наконец, вернусь домой.

Стараясь не обращать внимания на собственные опасения, я согласилась жить с ним в одном доме, когда прилетела обратно в Лос-Анджелес, и вскоре мы отыскали красивый особняк на обсаженной деревьями Дженези-стрит. Я собрала и упаковала вещи – свои и Доменики. Он упаковал свои. Помню, мы еще удивлялись, как наши вещи, казалось, дополняют друг друга.

И все шло хорошо до самого дня переезда. В день переезда выяснилось, что мы никак не можем согласиться, как именно расставлять мебель. Так? Или иначе? Или вообще никак? Два наших «комплекта» вещей и обстановки, что казались такими идеально «стыкующимися» на бумаге и в мыслях, на деле вступили в ужасающее противоречие. Напряжение достигло такого пика, что бедная моя дочь стала передвигаться по дому на цыпочках, опасаясь, что вот-вот гнев кого-нибудь из взрослых превратится в извержение вулкана, – и ее страх возник не на пустом месте. Доменике начали сниться кошмары. Но к счастью, через несколько недель жизнь сделала неожиданный поворот.

За долгие годы, что болели родители, я тесно сблизилась с братьями и сестрами. И хоть всегда утверждала, что обожаю всех одинаково и любимчиков у меня нет, все-таки особенно благоволила брату Кристоферу. А теперь он приглашал нас с Доменикой в Чикаго, на свою свадьбу. Втайне обрадовавшись возможности сбежать из нового, но такого несчастливого обиталища, мы с Доменикой сели на самолет и улетели ко мне на родину. По приезде нас встретили плохими новостями: невеста брата бросила его за три дня до свадьбы. Настоящая семейная катастрофа! Кристофер принял все близко к сердцу, он был в смятении. Да уж, в моей семье никто не умел относиться к жизни легкомысленно. Я позвонила в Лос-Анджелес.

– Я нужна здесь, в Чикаго, – сообщила я своему мужчине. – Придется остаться тут на какое-то время.

– На какое именно? – голос звучал недовольно.

– Не могу пока сказать. Ненадолго. Нужно помочь брату прийти в себя.

Кристофер еще не оправился от шока, и мы с Доменикой остались рядом с ним. Каждый день приходилось напоминать: «Кристофер, пора завтракать… Пойдем обедать… Надо поужинать…» Мы водили его по дому. Мы выслушивали его догадки о том, что в отношениях с невестой могло пойти не так, и постепенно передо мной начал вырисовываться портрет его девушки – неврастенички, хотя и обаятельной. В конце концов, у меня был опыт – на том конце провода, в Лос-Анджелесе, меня ждал собственный обаятельный неврастеник.

– Когда ты вернешься? – О нет, он что, жалуется?

– Не знаю. Пробуду тут еще несколько дней точно.

– Что-то долго. Может, поскорее прилетишь?

– Вряд ли. Я нужна брату.

А потом, внезапно, услышала:

– Ты вообще не собираешься домой, так ведь?

Да, я не собиралась домой, но в тот момент едва ли была готова это признать. Чикаго соблазнял меня яркими флагами, весело развевающимися вдоль Мичиган-авеню, и сверкающей рекой, что изгибалась среди шедевров архитектуры, словно ожерелье на плечах красавицы. Между «сеансами поддержки» брата я написала три песни с его коллегой-композитором Джимом Туллио. То сотрудничество получилось веселым, даже заводным. Я вдруг вспомнила, что мне нравится писать песни. Кроме того, стало ясно, что если я так уж хочу снимать фильмы, то можно с равным успехом заниматься этим и в Чикаго. Я могла стать «большой рыбой в маленьком пруду» – преподавать в Коламбия-колледже и пользоваться их съемочным оборудованием точно так же, как Мартин пользовался камерами Нью-Йоркского университета, когда только начинал карьеру режиссера. Наконец, можно было и писать рецензии на фильмы в одну из чикагских газет – Chicago Tribune или The Chicago Sun-Times, – в которых уже давно и успешно работали Джин Сискел и Роджер Эберт, соответственно.

Внушив себе, что это просто разведка местности, я показала в обеих газетах подборку своих публикаций, и обе сразу же предложили мне работу. Я приняла предложение Chicago Tribune, чувствуя, что с Роджером Эбертом в The Chicago Sun-Times у нас слишком часто будут пересекаться интересы. Коламбия-колледж предложил мне место на факультете – и благодаря этому у меня вдруг появилось больше работы, чем я могла реально «потянуть», более стабильный доход, чем мне было нужно, и всерьез замаячила возможность снять художественный фильм. В Лос-Анджелесе мое будущее представлялось мне как будущее киносценариста, которому едва ли когда-то выпадет шанс снимать собственные фильмы. Там я была всего лишь одной из «стремящихся» стать режиссером. В городе ангелов можно стать очень успешным сценаристом, но вообще не иметь никакого отношения к съемкам. Парадоксально, но, если я отказывалась от этой мысли, если я не хотела «походить» на режиссера, шансы действительно стать им увеличивались. И тут возникала принципиальная проблема: чего же я хочу на самом деле – казаться художником-творцом или быть им?

– Когда ты возвращаешься? Ты не планируешь приезжать, да? Ты кого-то встретила там? Да, точно, встретила! – Мой мужчина вбил себе в голову, что его бросили ради другого, а не ради карьерных перспектив и не потому, что мы просто не подходим друг другу. Как я могла так с ним поступить? Как я могла оставить его совсем одного? На меня обрушился град упреков. Проще говоря, меня сочли крысой, сбежавшей с корабля. Пришлось согласиться – ради того, чтобы обрести свободу, я была готова и не на такое оскорбление.

Чувствуя себя настоящим злодеем из собственной пьесы, я решила просто никогда не возвращаться в Лос-Анджелес. Заплатила, чтобы мои вещи упаковали и перевезли оттуда в Чикаго, – не хотелось вновь слушать заевшую пластинку своего мужчины, да и не знала я, как это разрулить вообще. Что бы я сказала ему? «Ты напомнил мне Мартина, а потом оказалось, что ты просто помешанный на контроле маньяк, а я даже не могу расставить в нашем доме свою мебель как мне надо?» Это была бы чистая правда, дойди дело до объяснений. Но я вообще не хотела никак развивать эту ситуацию.