Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 28)

– Ты с ним встречаешься? – спрашивала любопытная Доменика. Ответом было одновременно и да, и нет. Каждую неделю я дождаться не могла, когда поеду к Мартину, и всеми силами старалась остаться подольше. Каждую неделю я напоминала себе, что эта встреча – с Доменикой, а не со мной, и уж тем более это не означает никакого примирения между нами. В один из приездов я обнаружила, что ванная увешана кружевным бельем. Нет, Мартин явно не чах на корню – да и я тоже, если забыть про зуд воспоминаний, который меня мучил.

Благодаря папиной поддержке я снова поступила в киношколу. На этот раз мы снимали пятнадцатиминутные короткометражки, и в моей снова играли Доменика и Дэниел Риджен, а еще – прекрасная молодая актриса по имени Мэри Белл. Доменике пришлось выразить в фильме все запутанные и противоречивые эмоции, которые вызывал в ней развод родителей. Ей надо было вытворять то, чего она никогда не делала в реальной жизни, – сквернословить, запираться в ванной, чтобы выкурить сигарету, устраивать в квартире небольшой пожар. Снятый при весьма ограниченном бюджете, фильм получился ярким и вызывающим мощное сопереживание у зрителей. Дочь сыграла так хорошо, что я начала подозревать: моя Доменика – прирожденная актриса. Студенты-однокурсники стали просить меня о разрешении позвать ее в свои фильмы. Встроившись в мир независимого кино и небродвейского театра, сжившись с собственными творческими надеждами и мечтами, мы стали понемногу преуспевать – и тут раздался звонок от Мартина.

– Я чувствую, что должен тебе кое-что сказать, – заявил он. – Я тут кое с кем познакомился. Та, с кем я познакомился, говорит, что ты распространяешь обо мне слухи. Ты разговариваешь с другими алкоголиками о моей личной жизни.

Он говорил, а я чувствовала, как мой мир летит в тартарары. В голове всплыло воспоминание о кружевном белье в ванной Мартина. Значит, это была та самая «кое-кто». Может, ей и приходит в голову рыться в чужом грязном белье – но только не мне. Судя по тону Мартина, он был уверен, что я болтаю о нем со всеми подряд, а я ничем не могла доказать обратное.

– Я всегда обсуждала с другими алкоголиками только то, что мне нужно было обсудить, чтобы оставаться трезвой, – наконец выдавила я.

Что ж, мы оказались в тупике. Мартин и его новая девушка, которая скоро станет невестой, против меня и моих «алкоголиков». Как мне бороться со сплетнями? Я не смогу опровергнуть то, что Мартину напели в уши, и не смогу поставить его выше, чем своих «друзей по трезвости», – иначе все мои усилия пойдут прахом. Значит, мне нужно выбрать между Мартином и трезвостью. Бездна размером с Большой каньон разверзлась между нами. Одна только мысль об отказе от общения с «антиалкогольной компанией», заставляла меня чувствовать себя на краю пропасти. Мартин или трезвость? Я выбрала трезвость. Мне были просто необходимы разговоры с другими бывшими алкоголиками.

Если Мартин опасался моей откровенности с алкоголиками, представлявшими совершенно чуждую ему культуру, то я теперь ощущала Нью-Йорк как небезопасный город с чуждой мне культурой. Этот город был городом Мартина. Или, скорее, Мартина и Лайзы. Нью-Йорк был для меня слишком сложным и пугающим. Здешние газеты смешивали меня с грязью – и причиной тому была я сама, нанявшая адвоката для решения дела, которое казалось обычным и совершенно нейтральным. Теперь ясно: я просто не понимала царящих в Нью-Йорке правил игры. Я вообще не была игроком. Я неудачница. Во всяком случае, ощущала я себя именно так.

К трезвости я пришла в Лос-Анджелесе, и, когда мои убеждения попытались поколебать, в Лос-Анджелес я и вернулась. Поступая так, я бросала едва начавшуюся карьеру драматурга. Ставила крест на съемках короткометражек. Точно так же, как я не могла между Мартином и трезвостью выбрать Мартина, я не могла поставить и свою карьеру выше трезвости. Мне хотелось «домой». Под «домом», как казалось, я понимала Лос-Анджелес.

Заявить Доменике: «Знаешь, я снова потеряла твоего папу. И на этот раз я правда, серьезно, на самом деле его потеряла», – я не могла и вместо этого сказала другое: «Калифорния тебе понравится. Там будет двор, где смогут гулять Калла Лили, твоя собака, и Тучка, твоя кошка. Мы будем выращивать лимоны и авокадо. Там повсюду будут цветы. Мы станем жить рядом с Дорис и Билли и ездить кататься верхом в Гриффит-парк».

Поскольку я никогда не позволяла себе честно признаться родителям Мартина, что воссоединение с их сыном было моей мечтой, я не могла прийти и заявить: «Знаете, все дело в той его новой зловредной подружке». Нет, если кто и был зловредным человеком в их глазах, – так это я, признавшаяся в своем алкоголизме. Давным-давно я как-то сказала бабушке Скорсезе: «Не хочу, чтобы вы переживали. Я смогу вырастить Доменику и не сорваться в пьянство», – но попытка успокоить ее оказалась неубедительной и лишь разожгла ненужные сомнения. А теперь эти сомнения возникли вновь, еще крепче пустили корни в душах старших Скорсезе. Уже вторично я забирала у них любимую внучку и увозила ее за тысячи миль. Мое решение ни с кем не обсуждалось. Никто не предложил мне остаться. Жалея, что теряют еженедельные встречи с Доменикой, родители Мартина наверняка втайне радовались, что я окажусь далеко, на безопасном расстоянии от их сына.

И вот, упаковав вещи – включая собаку, кошку и игрушечных лошадок, – мы с Доменикой отправились на запад. Сначала заехали в Чикаго, чтобы провести какое-то время с моими родными – семья все еще не оправилась после маминой смерти, близкие искали новый способ жить в осиротевшем мире. Братьям и сестрам я объяснила, что хочу и дальше оставаться трезвой и что, как мне кажется, лучший вариант для этого – вернуться в Лос-Анджелес. Двое из них, кстати, тоже были бывшими алкоголиками, как и я, и движущие мной мотивы были им абсолютно понятны. Никто не сказал: «Мы же остаемся трезвыми здесь, в Чикаго. Ты тоже сможешь – возвращайся к нам, побудь с родными». Нет, вместо этого мне лишь пожелали удачи, понимая, насколько важно для моих целей общение с «наставниками по трезвости» в Лос-Анджелесе.

Верная данному дочери обещанию, я подыскала для нас дом с большим двором в Западном Голливуде. Рядом с бунгало в испанском стиле росли несколько небольших лимонных деревьев и высокое авокадо. Наш новый дом стоял всего в нескольких минутах ходьбы от новой школы дочери, Начальной школы Западного Голливуда, а до рынка на Третьей улице, где мы пили капучино и развлекались, – совсем недолго на машине. И кстати, я заметила, что очень хочу именно развлечений. После Нью-Йорка Лос-Анджелес казался мне совсем ручным. Дни здесь тянулись длинные и практически пустые – ничем не отличающиеся один от другого. Я занималась тем же, чем всегда, – творчеством. Фред Мильштейн, мой киноагент с Восточного побережья, тоже переехал вслед за мной в Лос-Анджелес и как-то поинтересовался:

– Не хотела бы ты писать для «Полиции Майами»?

Работа! Зарплата! Финансовая стабильность! Может, я и не такая уж невезучая, в самом деле? Ну конечно, я была бы счастлива работать с «Полицией Майами», ответила я Фреду. И хотя изо всех сил старалась казаться спокойной, знающей себе цену, внутри меня распирало от восторга. Сериал «Полиция Майами: Отдел нравов» был невероятно популярен. Его смотрели все. Писать для них – большая удача. Один из тамошних директоров, Майкл Манн, специально приехал искать хороших сценаристов. Я оказалась одной из шести, получивших приглашение написать для него какой-нибудь материал. Подумав, я предложила очень мрачную тему – инцест. Моей идее дали зеленый свет.

Пусть дни за пишущей машинкой были наполнены мраком, сам Лос-Анджелес в это время был залит солнцем. Прошло совсем немного времени, и мы с Доменикой, не удержавшись, отправились в Конный центр Лос-Анджелеса, где с радостью возились с довольно злобным маленьким уэльским пони по кличке Мелоди и добродушным англо-тракеном Гэтсби. Оба, и лошадь, и пони, были замечательной масти – серые в яблоках. У меня есть фотография, на которой Доменика держит за поводья их обоих и выглядит при этом нереально счастливой.

Я блондинка с длинными волнистыми волосами, дочь же уродилась с темно-каштановой прямой гривой. Посовещавшись, мы решили попробовать все-таки придать Доменике сходство со мной, раз она моя дочь, и сделать ей перманентную завивку. Получившиеся кудряшки обрамили ее лицо, словно у девочки-африканки, и от них разило химией. Пришлось несколько раз вымыть ей голову дорогим шампунем, чтобы избавиться от запаха и хоть немного выпрямить курчавость. Впрочем, из тех времен Доменика куда лучше помнит не войну с волосами, а мою внезапно открывшуюся любовь к кесадилье и стир-фраю. Мы ели их каждый вечер в самых разных вариациях. После богатства и разнообразия нью-йоркской кухни столь бедное меню немного разочаровывало. Еда казалась мягкой и безвкусной – впрочем, как и сама Калифорния. Мы изо всех сил старались сосредоточиться на том, что хорошего приобрели, оказавшись в этом краю, а не на том, что потеряли.

На заднем дворе, под ветвями авокадо, Доменика устраивала прыжковые тренировки для своей белой пуделихи, Каллы Лили. В этой собаке таился настоящий талант цирковой артистки – с таким энтузиазмом она преодолевала барьер за барьером. И дочь прыгала вместе с любимицей, пока, неудачно приземлившись, не вывихнула лодыжку. Доменика вспоминает иногда, как, хромая, приходила со мной на встречи по поводу новых сценариев – с Дэрил Ханной и другими звездами кино. А я помню ее совершенно поразительные комментарии.