Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 27)
Примерно в то же самое время я закончила сценарий для Джона Войта. Отослала, получила восторженный ответный телефонный звонок от его делового партнера, а дальше – тишина. Я понятия не имела, с чем это связано. Может, говорила я себе, стоит поехать в Калифорнию, чтобы самой все узнать? Поэтому, а еще в поисках безопасности, которая, как мне представлялось, ждала меня в Калифорнии, я села на самолет. Официально это была деловая поездка, а на самом деле «разведка».
«Пожалуйста, Господи, дай мне знать Твою волю обо мне и дай мне силы исполнить ее», – молилась я, пока самолет пересекал страну с запада на восток. Я думала, что эти слова – о сценарии, что написан мной для Войта. Верила, что смогу как-то исправить ситуацию, разобраться со всем – там, в Лос-Анджелесе. Где-то над Чикаго я поняла, что на мою молитву ответили – но вовсе не так, как я ожидала. Я молилась о знании Божественной воли для меня и о силах воплотить ее в жизнь, а услышала, ясно и отчетливо: «Езжай в Нью-Мексико». Повторила молитву, и Вселенная повторила свой ответ. Штат Нью-Мексико тогда еще не считался модным и крутым. Мы летели над ним, и я ловила себя на мысли: «Езжай в Нью-Мексико? Да это безумие!»
Впрочем, дальше произошло нечто еще более безумное. Приземлившись в Калифорнии, я поговорила со своей лучшей подругой, Джулианной Маккарти, об указании насчет Нью-Мексико. Вместо того чтобы вместе со мной усомниться в правильности полученного приказа, Джулианна отнеслась к нему весьма серьезно.
– Вот тебе тысяча долларов, – заявила она. – Езжай в Нью-Мексико.
Я пыталась связаться с Джоном Войтом по телефону, но мои звонки оставались без ответа. Можно было и дальше просиживать штаны в Лос-Анджелесе, а можно было последовать полученному указанию и рвануть в Нью-Мексико. Я решила ехать; но еще до этого у меня состоялись два совместных обеда: один – с кинооператором Ласло Ковачем, а второй – с Кристофером Холденфилдом, автором
Попытки добраться-таки до Джона Войта сводили меня с ума; я чувствовала себя настолько беспомощной и свихнувшейся, как может себя чувствовать только голливудский сценарист. Поэтому купила билет и улетела в Альбукерке. Он оказался ничем не примечательным городком, отчасти напоминающим дальние районы долины Сан-Фернандо. Не особо впечатлившись, я поехала в Санта-Фе. Там было получше, даже красиво, но все-таки «не мое». Меня снедали беспокойство и раздражение. Путешествие в Нью-Мексико превращалось в погоню за призраками. Я снова помолилась в поисках напутствия и получила его: «Поезжай по шоссе в Таос». Что ж, поступим как сказано.
На арендованном автомобиле я отправилась на север, из Санта-Фе к Эспаньоле. Не прошло и пятнадцати минут, как местность вокруг резко похорошела – и стала намного прекрасней, чем можно было представить. «Я дома, – мелькнуло в голове. А потом я подумала: – Что значит – ты дома? Ты живешь в Нью-Йорке, в Гринвич-Виллидж, на Джейн-стрит». Но так ли это на самом деле? Вокруг, куда хватало глаз, тянулись покрытые кедрачом холмы. Вдалеке маячили снежные вершины. Зачарованная этой картиной, я медленно доехала до Таоса. Очутившись там, позвонила приятелю Крису Холденфилду.
– Не знаете, не сдается ли здесь какой-нибудь дом? – спросила я. Об одном он как раз знал. Маленький кирпичный домик с двумя комнатами, в самом конце длинной грунтовки. Для меня это звучало почти как «рай». Мой собственный маленький мир в самой глуши. В тот же день я его арендовала и улетела обратно в Нью-Йорк – забрать Доменику и сдать в субаренду свою квартиру в Виллидж.
Когда Доменика вспоминает наш первый приезд в Таос, она не выглядит счастливой. Она вспоминает, как скучала по отцу и бабушке с дедушкой – раньше-то мы виделись с ними раз в неделю, а то и чаще. Привыкшая к роли обожаемой внучки, к шумным многолюдным улицам и витринам магазинов, полным всяческих сокровищ, Доменика вдруг оказалась посреди полей полыни и шалфея – и все потому, что ее мать переживала личностный кризис.
– Я хочу домой, – умоляла дочь.
– Мы тут совсем ненадолго, – отвечала я.
Каждое утро, едва солнце показывалось на востоке, над вершиной горы Таос, я садилась за письменный стол и начинала стучать по клавишам. Я не работала над чем-то конкретным – писала просто ради творчества, три страницы в день, чтобы не терять сноровки. И почти каждое утро чувствовала себя раздражительной и недовольной. Уж коли на то пошло, я, как и Доменика, понятия не имела, что забыла тут, в Таосе. И все же, молясь, неизменно слышала: «Оставайся и пиши». Я оставалась и писала.
Мы пробыли в Таосе всю осень – чудесную, восхитительную осень. Осины стояли почти золотые. Тополя – цвета шафрана. Непривычному глазу могло бы показаться, что горы пышут пламенем. Однажды утром, когда я, как обычно, писала, на странице нежданно-негаданно возникла героиня по имени Джонни. А дальше, слово за слово, я вдруг принялась придумывать целый роман. Три ежедневные страницы «потока сознания», привели меня к новому повороту в карьере. Я продолжала писать каждый день: сначала – три обычные страницы (я называла их «утренними»), а потом – еще три страницы романа. К тому времени, как на смену осени должна была прийти зима, у меня был готов первый черновой вариант. А наш дом, как оказалось, совершенно не был предназначен для зимы – он продувался всеми ветрами и еле удерживал тепло.
– Пожалуйста, давай поедем домой, – просила Доменика. На этот раз я согласилась.
Вернувшись в Нью-Йорк, я поняла, что не могу чувствовать себя здесь в безопасности или «дома», как рассчитывала. В нашем доме на Джейн-стрит поселился новый, очень неприятный сосед – наркодилер, живший прямо над нами. Квартирная хозяйка пила запоем, и весь дом пропах тухлым мясом. Нужно было искать новое место. Должно быть, Господь очень внимательно прислушивался ко мне, потому что я почти сразу нашла просторный лофт в нескольких кварталах от Джейн-стрит. Туда, на Тринадцатую западную улицу, 317 мы переезжали морозным зимним днем, и я не могла отделаться от ощущения, что попала в какой-то роман Диккенса. И дело было не только в холоде. Мы с Доменикой оказались «на мели». За статьи в журналах никак не могли заплатить. Алименты по-прежнему приходили нерегулярно. Поездка в Таос была моей прихотью, на которую я не поскупилась, – и, среди всего прочего, проблемы с деньгами стоили нам Камуфляжа. Я уже не могла позволить себе оплачивать его содержание, и моя подруга Трейси с грустью выставила его на аукцион.
– Что мне теперь делать? – спрашивала я Джерарда, с которым мы дружили с семнадцати лет.
– Одолжишь у меня две с половиной штуки и наладишь жизнь. У тебя просто проблемы с наличностью. Как только тебе заплатят – все устаканится.
– Ох, Джерард, ты правда так думаешь? Вчера вечером мы с Доменикой вытрясли копилку, чтобы купить холодной кунжутной лапши. Хорошо хоть, нам хватило.
– Ну, кунжутная лапша – это здорово, – весело отозвался Джерард. – И у вас тоже все будет здорово.
И вот, с поддержкой Джерарда, я решила дать Нью-Йорку еще одну попытку. Вернулась к писательству и преподаванию. Журналы, которые были должны мне, всё выплатили, и мы снова стали бросать мелочь в копилку, а не трясти ее. Увы, наша временная бедность все-таки оставила в душе Доменики свой след.
– Мама, – порой спрашивала она, – а мы снова будем собирать всю мелочь, чтобы покушать, да?
– Надеюсь, нет, – отвечала я.
То же самое я говорила себе, хватаясь за любые творческие задания и прикидывая, получится ли как-то увеличить гонорары за преподавание. Журнал
Каждые выходные я везла дочь через весь город к бабушке и дедушке – они переехали из Маленькой Италии на угол Второй авеню и Двадцатой улицы. Швейцар в их доме знал Доменику по имени и присматривал за машиной, пока я торопливо поднималась в лифте на нужный этаж.
– Ну приве-е-ет! – весело напевала бабушка, увлекая Доменику в свое волшебное царство, полное очаровательных запахов и вкусов. Каждую неделю бабушка Скорсезе готовила какое-нибудь особое блюдо специально к нашему визиту. Дочь возвращалась домой с набитым желудком и только и говорила, что о равиоли и канноли. В ее речи то и дело проскальзывало «А бабушка сказала», и она болтала куда счастливее и быстрее, чем обычно. Дедушка Скорсезе был более строг, но он тоже души во внучке не чаял. Доменика бесстрашно забиралась к нему на колени, и вся его суровость немедленно исчезала.
Мартин тоже переехал, как и родители. Он обменял свои роскошные апартаменты в Мидтауне на более модную и уютную берлогу в Трайбеке. Его обиталище снова оказалось в пределах недолгой пешей прогулки от нас с Доменикой, и это было и хорошо, и плохо одновременно. Дочь не чувствовала в этом никакой проблемы, папочка для нее всегда оставался папочкой. Для меня Мартин был бывшим мужем и человеком, который бросил меня. Невозможно было игнорировать притяжение к нему, которое разгоралось каждый раз, когда я привозила Доменику.