Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 25)

– Мне понравились те перчатки. Они просто великолепные. Волшебные вещицы!

– А мне понравилось пресс-папье, ну то, с тигровой лилией.

Если бы меня тогда спросили, я бы сказала, что прививаю дочери вкус. Конечно, мы не могли себе позволить купить все, что видели в магазинах, но покупка и не была для нас целью – целью было восхищение. В центре внимания находилась красота, а не потребительство.

Я часто ловлю себя на мысли, что мне очень повезло с дочерью, удача, что именно Доменике я стала матерью. Она росла храбрым, подвижным и отважным ребенком. Не помню, чтобы она закатывала мне истерики – ум Доменики был развит не по годам. Дочка умела превратить в игру любое приключение, которое я придумывала для нас двоих. Мы ездили на метро в центр города, в Гринвич-Виллидж – это был рай из антикварных магазинчиков, по которым можно было ходить бесконечно. Любимыми нашими находками стали старинные глобусы, хотя мы питали нежную любовь и к витражному стеклу. В Виллидж был и магазин игрушек, который, кажется, специализировался на детских лошадках. Помню, как мы выбирали одну для Доменики – да так тщательно, словно покупали настоящую лошадь; впрочем, про живых лошадей мы тоже не забывали.

Клермонтская академия верховой езды занимала кирпичное здание на Западной Восемьдесят девятой улице. Четырехлетней Доменике по правилам было еще рановато заниматься, но из-за того, что девочка уже ездила верхом на пони – в лос-анджелесском Гриффит-парке, по воскресеньям, – ее приняли. Стоя рядом с другими мамами, я наблюдала, как наши отпрыски учатся сначала шагать, а затем и понемногу рысить. У детских пони были очень милые клички, типа Сахарок, Пиквик и Пятнышко.

Как-то однажды, в одиночку гуляя по Центральному парку, я заметила всадницу верхом на лошади без седла – я сама обожаю так ездить. Кроме того, на ее лошади была не европейская уздечка, а ковбойская. Я помахала рукой, здороваясь. Всадница, симпатичная блондинка по имени Трейси Джамар, оказалась очень радушным человеком. Своего коня, Стрелу, она держала прямо в Клермонтской конюшне – и была бы рада составить мне компанию в верховой прогулке в любое время, когда я захочу; проблема заключалась в том, что мне нужно было найти «кого-то», на ком я могла бы ехать верхом. Мне нравились лошади с характером, а не такие воспитанные тюфяки, которых я видела на уроках у Доменики. Выслушав мои пожелания, Трейси предположила:

– Может, Хедлайнер подойдет?

Хедлайнером оказался симпатичный конь породы аппалуза чуть выше 160 сантиметров в холке. С этим парнем у всех постоянно возникали проблемы. На выездах в парк он сбросил уже нескольких всадников. Конюшня почти решилась избавиться от него, когда я предложила попробовать найти с конем общий язык. Мы с Трейси поехали верхом на Хедлайнере и Стреле в самую северную часть парка. У моего подопечного, как выяснилось, очень удобные аллюры и мягкий рот. Да, конь был непослушный, но не настолько, чтобы я не смогла с ним справиться. К брыкающимся лошадям я привыкла – все детство провела верхом без всякого седла.

Пожалуй, Хедлайнер понравился мне – единственной из всех, кто имел с ним дело. Конюшня уже готова была продать его. Даже назначили дату аукциона – и, прежде чем я осознала, что творю, Хедлайнер стал моим конем. Он обошелся мне в полторы тысячи долларов, и, чтобы купить его, пришлось опустошить все мои сбережения. Оформив покупку, я приобрела для коня вестерн-амуницию – чем дальше, тем больше становилось ясно, что это типичная ковбойская лошадь, а не та, на которой можно учиться классической выездке. Когда я немного привела Хедлайнера в чувство и он стал спокойнее, я начала сажать впереди себя Доменику. Она сильно подросла, но ее ножки все равно едва доставали до верхних дужек стремян. Много раз по утрам, когда солнце едва-едва успевало осветить здания Ист-Сайда, мы с Трейси и Доменикой наматывали круги вдоль озера. А днем, после того как я забирала Доменику из детского сада, мы часто по многу часов ухаживали за Хедлайнером, вычищая его до блеска. Я переименовала коня в Камуфляж, потому что он только внешне был таким невоспитанным – на самом деле это оказалась замечательная добродушная лошадь, невероятно нежная с Доменикой: он даже аккуратно опускал голову, когда ей нужно было расчесать его куцую гриву.

Итак, когда я поселилась в уютном Верхнем Вест-Сайде, изучая книжные магазины и верховые тропы, Мартин обитал на другой стороне парка. Вернувшись из Лос-Анджелеса, он въехал в квартиру в роскошной модной многоэтажке, «Галерее» на Пятьдесят седьмой улице. Чтобы туда добраться, надо было всего лишь пересечь Центральный парк. По воскресеньям после обеда, пешком или на такси, мы с Доменикой отправлялись в гости к папе.

Наш брак закончился слишком резко, и того, что психотерапевты называют закрытием гештальта, практически не произошло. Я по-прежнему была влюблена в Мартина и все еще думала о нем как о муже. Это хорошо сказалось на Доменике – ей не пришлось выбирать между нами. Глядя на меня, она считала совершенно нормальным любить отца. Ну а Мартин ее точно обожал.

В традиционном итальянском доме воплощение любви – это еда, и жизнь Мартина, даже холостяцкая, не стала исключением. Мама готовила ему блюда у себя в квартире на Элизабет-стрит, а все приготовленное каким-то образом попадало из Маленькой Италии в его захламленную берлогу в Мидтауне. Каждую неделю, приходя к отцу, Доменика пробовала все вкусности, что присылала ему миссис Скорсезе. В одно воскресенье это была пицца. В следующее – курица с лимоном и чесноком. Кроме выбора еды, Мартин обеспечивал дочери и выбор хороших фильмов. Они могли смотреть «Багдадского вора», а в следующий раз – например, «Фантазию». Поначалу, видя, что Доменика всегда возвращается от отца, жестикулируя больше и сильнее обычного, я думала, что у меня воображение разыгралось, – но оно здесь было ни при чем. Каждая встреча с отцом словно обновляла итальянскую часть ее генов – и темперамента.

Как бывшего алкоголика, меня научили молиться о том, чтобы принимать вещи такими, как есть, если я не в силах их изменить. Медленно, мучительно ко мне приходило осознание, что развод с Мартином – как раз одна из таких вещей. Что бы я себе ни навоображала, чего бы мне ни хотелось, нам не суждено было примириться и вновь стать мужем и женой. Мартин души не чаял в Доменике и хотел регулярно с ней видеться; я же для него перешла в категорию бывших жен – с особенным упором на «бывших». Это разрывало мне сердце. В те короткие встречи, когда я отвозила и забирала Доменику, мы с Мартином смеялись одним и тем же шуткам, и я чувствовала, как загорается во мне теплое чувство к нему – ну да, и желание тоже. Дразняще близкий – и в то же время вне досягаемости, – Мартин по-прежнему притягивал меня. Теперь, трезвой, он казался мне даже более привлекательным, чем когда я была пьяницей.

– Я все еще его люблю, – делилась я переживаниями со своими наставниками.

Мне сочувствовали, но оставались непреклонны.

– Нужно принять эти отношения такими, как они есть сейчас, – говорили мне. – И продолжать жить своей жизнью.

Но «жить своей жизнью» означает встречаться с кем-то, а я не была к этому готова. Все-таки я католичка, а католики женятся на всю жизнь. Разведясь, поступив «по-современному», в мыслях я по-прежнему считала себя замужем. Мои наставники пытались мягко намекнуть мне, что это невозможно, что так не бывает. А я просто не хотела знакомиться. Кого бы я ни встретила, на фоне Мартина все казались бледными.

В общем, «продолжать жить своей жизнью» для меня свелось к «продолжать писать по велению души». Я по-прежнему воспринимала себя как голливудского сценариста – просто оторванного от места действия на несколько тысяч миль. Однако Голливуд был «где-то там», а Бродвей – прямо здесь. Сходив на спектакль «Амадей», я поймала себя на мысли: «А ведь мне это тоже по силам». Под «этим» я имела в виду драматургию.

Я купила себе большую тетрадь в кожаном переплете. Открыла первую страницу и вывела заголовок: «Публичные жизни». Так началась история любви двух художников, по-прежнему влюбленных друг в друга, несмотря на то что уже много лет они живут врозь. Эта пьеса, когда я ее закончила, выиграла два крупных драматургических конкурса: один – в Денверском центре исполнительского искусства, и второй – в Театре МакКартера в соседнем Принстоне.

Тогда я не считала Мартина прототипом своего героя, Макса, но теперь понимаю, что все обстояло именно так. Мне казалось, что в Кэтрин, героине пьесы, нет ни единой моей черты – но она, конечно, стала точной копией меня, только романтизированной. На бумаге – и на сцене – я позволила себе то примирение, которого мне так хотелось в реальной жизни. Короче говоря, пьеса получилась куда удачней, чем мой роман с Мартином.

Наша с Доменикой квартира была двухкомнатной, и рабочее место я устроила у себя в спальне. Там, за маленьким письменным столиком, я трудилась над статьями для журналов. Там же я начала работать над второй пьесой, куда мрачнее, чем первая. В одиночку я практически никуда не выходила, если не считать встреч с товарищами по несчастью, бывшими алкоголиками. Во всех остальных случаях я повсюду брала с собой Доменику, и присутствие ребенка нужно было учитывать. Пожалуй, в тот период меня можно было бы описать как «Деву с ребенком». Наставники продолжали подталкивать меня к более насыщенной и социализированной жизни, а я продолжала искать оправдания своему бездействию. Разве я не нужна Доменике постоянно? Разве мне не нужно заниматься творчеством? И материнские заботы, и работу можно было растянуть на сколько угодно свободных часов. Три страницы в день давно были забыты. Блестящая карьера – вот что стало моим хобби и моим спутником. Манхэттен ждал меня прямо за дверью, но с таким образом жизни я с тем же успехом могла бы торчать и в Канзасе. Я стала отшельницей. Роль матери-одиночки и время, проведенное за пишущей машинкой, стали оправданием бегства от мира. «Выберись из дома!» – только что не кричали уже мне мои наставники, не на шутку обеспокоенные, что я устроила себе запой – запой одиночеством. В конце концов я к ним прислушалась.