Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 23)

У мамы немело плечо. Врач диагностировал бурсит – что-то похожее на профессиональную болезнь теннисистов. Прописал стероиды, но курс лечения не помог. Онемение распространялось выше – на шею, потом на голову. Сделали рентген и томограмму, и они показали рак. Рак мозга, неоперабельный. Тогда-то маме и объявили, что ей осталось жить около четырех месяцев.

На Рождество мы с Доменикой прилетели домой в Иллинойс. Красота обступивших особняк елей и снега вокруг не могли смягчить нашу печаль. Мама изо всех сил старалась быть мужественной, а мы, вся семья, никак не могли поверить. Нет, она не может умереть! Она ведь казалась такой живой! У меня есть фотография, на которой моя мама радостно поднимает Доменику высоко в воздух. Они сидят на диване в гостиной. Рядом светится гирляндами рождественская елка.

– Ох, Джули. Вот и все, – сказала мама, когда мы остались одни. – Вот все и заканчивается.

Со мной она не подбирала слова, не старалась смягчить боль – я была ее доверенным лицом. С другими мама притворялась, будто есть надежда на выздоровление или на ремиссию. Со мной она признавала, что такое состояние здоровья приведет только к смерти. Мама жалела о непрожитом – о долго откладываемой поездке в Швейцарию, которая теперь никогда не состоится.

– Ох, Джули, – продолжала она. – Я просила Господа, чтобы он дал мне прожить достаточно, чтобы вырастить собственных детей. Зачем я так говорила?

Мама не была готова к смерти, хоть и успокаивала родных, уверяя, что рада уйти раньше отца.

– Я бы не смогла выжить без него, – объясняла она.

А папа горевал молча, но безутешно. Мама была для него не просто любимой и женой – она была его лучшим другом. Помню, он однажды посоветовал мне:

– Хитрость в том, чтобы найти того, кто тебе действительно нравится, а потом влюбиться в него.

У них с мамой именно так и случилось.

Призрачная надежда все-таки оставалась: доктор сказал маме, что можно попробовать одновременно лучевую терапию и химиотерапию. Мама согласилась. Отец возил ее в больницу на лечение. Когда стали выпадать волосы, мама купила парик. И, как часто случается, от прописанных процедур ей стало очень плохо. Мама постоянно боролась с тошнотой и головокружением. Она все время чувствовала себя уставшей и еле могла следить за нитью разговора.

– Это же рак мозга, – порой напоминала мама.

Умная словоохотливая женщина, она теперь долго подбирала-вспоминала слова: говорила по одному слову, «стол», например, а потом «квартира». К величайшему ужасу мамы, ее речь становилась полной сумятицей. Она понимала, что говорим мы, но сама участвовать в разговоре не могла.

– О, Джимми, – шептала мама еле слышно. – О, Джимми.

Она называла отца по его прозвищу. Он отвечал, несильно и нежно сжимая ее руку.

Рождество наступило и прошло, следом – Новый год. Мне пора было возвращаться в Лос-Анджелес. Перед посадкой на самолет я написала маме длинное письмо, пытаясь не забыть в нем ничего, что она для меня сделала, и передать свою благодарность за ее любовь и заботу. То было прощание, и мы с мамой обе это понимали. Между нами никогда не существовало иллюзий, будто может произойти некое чудесное исцеление. Вернувшись в Лос-Анджелес, я оплакивала маму. Часто писала ей коротенькие сообщения с нашими новостями и отдельно – успехами Доменики. Во время долгих своих прогулок я размышляла о маме и той любви, которую она питала к матери-природе, как она это называла. Когда зацвели жакаранды, я подумала, как бы, наверное, маме понравились нежно-сиреневые облака их цветов.

В телефонных разговорах с отцом я пыталась примирить его с будущим уходом мамы. И хотя он очень старался, все равно не мог свыкнуться с фактом, что она умирает. Он твердо и уверенно отрицал это. Мама была слишком важна для него, чтобы он мог позволить себе потерять ее. Папа не мог поверить, что это правда.

Но это была правда. Прогноз врачей давал маме четыре месяца, и этот срок истекал. В начале апреля я прилетела домой. Мама была совсем истощена и измотана. Отец сделал все, что мог, но теперь ей уже нужны были постельный режим и медсестра рядом круглосуточно. Мы перенесли ее кровать в «книжное логово» – маленькую заставленную книжными шкафами комнатку, где стоял мамин письменный стол. Опираясь на подушки, мама могла, приподнявшись, смотреть за окно – там была устроена птичья кормушка, куда прилетали за едой ее любимые красные кардиналы.

Но вскоре никто уже не смотрел на проворных птиц. Веки опустились, закрыв мамины глаза, и она отправилась в путешествие по волнам внутреннего моря. Иногда случались редкие вспышки сознания, но после них она еще глубже уходила в кому. Медсестра сказала, что такое состояние может продлиться несколько дней или, может, недель. Она не рискнула обнадежить нас и сказать, что мама еще может вернуться в сознание.

Я подошла к маминой кровати. Для себя я твердо решила, что мама и сейчас еще может слышать меня и понимать мои слова.

– Я люблю тебя, мамочка, – сказала я. – Спасибо за все, что ты для меня делала, но мне пора возвращаться в Лос-Анджелес, я нужна Доменике. Она тоже тебя любит, – и с этими словами я оставила маму, казалось, просто мирно спящую.

Я прилетела в Лос-Анджелес, а четыре дня спустя раздался звонок. Новость мне сообщили ранним вечером, и я отправилась на прогулку под полной луной – помолиться за маму. «Я люблю тебя, мамочка», – выдыхала я в ночь, залитую светом звезд. Безмолвная серебристая луна скользила в небе все выше и выше. «Я буду скучать по тебе», – шептала я. Несколько часов спустя, когда я уже засыпала, по комнате вдруг пронесся поток свежего воздуха. От звука я очнулась и, почувствовав это дуновение, в последний раз попрощалась с мамой.

За годы, прошедшие с безвременного ухода мамы, произошло много того, чему она могла бы порадоваться. Малышка Доменика росла живым, бодрым ребенком, развлекающим себя и меня бесконечными словами-словами-словами. Как и бабушка, Доменика обожала красоту в любых ее видах.

– Ой, мамочка, смотри! – говорила она и тыкала пальчиком, показывая то на полную луну, то на цветок кактуса, который вот-вот должен был распуститься, то на шаловливые проделки котенка или щенка.

У Макса был черно-белый бостон-терьер, и моя дочь просто обожала этого пса. Ничто не ускользало от внимания Доменики – точь-в-точь как было с моей матерью.

– Ты хорошая, мамочка, – порой возвещала мне дочка с таким пиететом, словно мамин голос доносился до меня из прошлого.

Я отчаянно цеплялась за любую связь с мамой. Пользовалась ее рецептами. Вела домашнее хозяйство как она. Ее дом всегда был безупречным – я пыталась хотя бы поддерживать чистоту. Мама подметала кухню каждое утро. Я тоже старалась это делать. На прогулках, когда я молилась, чтобы на меня снизошло осознание Его воли, меня часто будто исподволь подталкивали обратно к Доменике. Нужно проводить с ней больше времени, подсказывала мне интуиция – или Тот, кто ею руководил. Нужно больше играть с дочерью. Читать ей сказки. Я старалась делать все, что указывалось мне свыше.

После смерти мамы я чувствовала себя неуверенно, нервы были расшатаны. Я сомневалась в самой себе; единственное, в чем не было сомнений, – в прежних проблемах с алкоголем. Все остальное, казалось, не принадлежит мне, моей личности; даже в собственной сексуальной ориентации я не была уверена. «Может, на самом деле я лесбиянка, – всплывало в голове, – а до сих пор просто не была честной с самой собой?» Если я лесбиянка, это, по крайней мере, объясняет развалившийся брак.

– Так, Джулия, – советовали наставники, – только не надо делать поспешных выводов после смерти матери. Однажды ты просто поймешь, какая у тебя сексуальная ориентация, а до тех пор бесполезно в этом разбираться. Отпусти, и Бог отпустит.

Легче сказать, чем сделать, знаете ли. Вместо того чтобы прислушаться к совету, я ввязалась в короткий и катастрофически болезненный роман. Моей партнершей стала прекрасная молодая женщина, тоже из бывших алкоголиков, как и я. Ее родители сразу же полюбили Доменику – неудивительно, ведь до того внуков у них не было. Все развивалось без сучка без задоринки, за исключением одного факта: в самый разгар моих новых однополых отношений я встретила человека, к которому меня сразу потянуло; впервые со знакомства с Мартином кто-то привлек мое внимание. Итак, я точно не лесбиянка! Чувствуя себя жестоким извергом, я разорвала прежний краткий роман – и, к моему облегчению, бывшая партнерша вскоре нашла себе другую. Что же касается новоиспеченных бабушки с дедушкой, то они остались – и стали постоянными людьми в жизни Доменики. С тех пор довольно неловко было объяснять головоломку, в результате которой все это произошло.

– Джулия, тебе необходимо научиться давать времени залечить раны, – говорили мне наставники. – Нельзя и дальше заставлять судьбу искать решения. Нужно позволить жизни развернуться, а не связывать ее по рукам и ногам.

Их слова звучали для меня китайской грамотой. Меня снедало нетерпение – беспокойство, раздражение и недовольство. День за днем я позволяла жизни «развернуться». Я растила Доменику. Я вкладывала свой талант в творчество. Я долго гуляла по каньонам. Дни в Лос-Анджелесе тянулись, похожие один на другой, как близнецы. Они тянулись, а я все горевала по маме. Вела колонку в журнале. Прикладывала усилия, чтобы не прикасаться к алкоголю, и помогала другим быть трезвыми. Я делала очень много всего; но мне этого не хватало.