Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 22)

По выходным я возила дочь на пони-прогулки в Гриффит-парк. Сама одетая в бриджи и сапоги, я учила Доменику основам верховой езды.

– Держи кулаки ближе к холке, не задирай руки. Не дергай за поводья. Тяни пятки вниз.

У меня есть фотография малышки Доменики на спине пони. Она улыбается в камеру, и я улыбаюсь за ее плечом. У нас сегодня великое приключение – мы вместе исследуем совершенно новый мир, мир ЛОШАДЕЙ. В моей семье бытует шутка, дескать, зверей в наших семейных альбомах больше, чем людей. У меня сохранились фотографии и моих собственных первых дней в седле. Я, совсем крошка с блондинистыми волосами, машу в камеру, сидя на пегом пони. Обучая Доменику езде верхом, я соблюдала семейные традиции. Девочки Кэмерон все прекрасные всадницы. Доменика – тоже всадница, тоже отпрыск клана Кэмеронов.

Мы с мамой часто созванивались и переписывались. Она выводила в письме ко мне своим изящным почерком: «Я так горжусь тобой и тем, что ты делаешь». Мама не употребляла слов «трезвый», «трезвость», точно так же как никогда не позволяла себе слова «пьяницы», но имелось в виду именно это – она рада, что я наконец перестала пить. Отец тоже был доволен, что я отныне трезвая как стеклышко. Он говорил: «Как хорошо, что теперь ты хоть что-то из себя представляешь». Да и я сама была уверена, что все делаю правильно. Я ежедневно молилась, а затем старалась действовать в соответствии с полученными ответами и постепенно обнаружила, что во мне меняется сразу многое, даже то, что, казалось бы, не подвластно моей воле. Я стала лучшей матерью, чем раньше. Лучшей сестрой и дочерью. Лучшей подругой. И пусть о блестящей карьере я даже не думала, кажется, и писать я стала лучше, чем прежде. Вслед за первой сделкой с Paramount последовали вторая и третья. Трезвость не стала помехой творчеству; уж коли на то пошло, она, скорее, давала преимущество. Как и у Доменики, моя жизнь стала цвести буйным цветом.

Поразившись тому, насколько я, оказывается, восприимчива, особенно на ежедневных прогулках, я стала стремиться вслушиваться. Казалось, я смогу услышать даже ультразвук, если буду очень внимательна. Некое чувство направляло меня. Просто нужно было прислушаться.

– Устрой генеральную уборку в доме и начни помогать другим алкоголикам, – посоветовали мне мои наставники. Я послушалась и стала помогать женщине по имени Джослин. Каждый раз, узнав очередную «уловку» или прием, помогающий вылечиться, я звонила ей и советовала попробовать его. Джослин была актрисой и, как и я, матерью-одиночкой. Мы обе готовы были на что угодно, лишь бы оставаться трезвыми. Даже в синий цвет перекрасились бы, скажи нам кто, что это поможет.

– Мы должны описать на бумаге наши страхи, наш гнев и наши обиды, – объясняла я Джослин. Она приходила ко мне в гости, мы сидели за кухонным столом и писали вместе. Строчка за строчкой, страница за страницей, страхи и отравы нашего алкогольного прошлого изливались на бумагу. Я скучала по Мартину, но по своему же описанию поняла, насколько трудно ему было жить с моим пьянством.

– Мне пытались объяснить, что происходит, – рассказывала я Джослин. – Я не слышала, что они говорят.

– Думаю, тебе нужно просто принять это как нечто, чего ты не сможешь изменить, – в свою очередь, посоветовала мне Джослин. На ежедневных прогулках я просила Бога помочь мне примириться с собственным прошлым. Шаг за шагом я боролась с сожалением об упущенном времени.

– Меняй то, что можно изменить, – говорила мне Джослин – или я говорила ей.

Мы обе учились у наших наставников, и это знание спасало нам жизнь. Мне вручили список симптомов алкоголизма. В нем было сорок три пункта. Я насчитала у себя в прошлом сорок один из них. Два оставшихся – «отек головного мозга» и «смерть». Воздержание от алкоголя в буквальном смысле было для меня вопросом жизни и смерти.

Когда моя трезвость длилась уже девять месяцев, желтая пресса вновь заполнилась слухами о Мартине и Лайзе. В Нью-Йорке прошла премьера их мюзикла «Действие», и журнал People опубликовал фотографии с того торжественного вечера – на них Мартин и Лайза танцевали вместе. Я смотрела на снимки, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Не вздумай пить». Иногда я проверяла почту – только затем, чтобы найти в ней письмо от друзей, которые без всякой задней мысли присылали мне вырезки с новостями о Мартине и Лайзе, видимо, не желая, чтобы я что-нибудь пропустила.

Я чувствовала, как меня переполняет жалость к себе. «Бедняжка я, бедняжка. Выпить бы мне немножко». Но – каким-то чудом, не иначе – я не притрагивалась к бутылке. Вместо этого я прислушивалась к мыслям, которые высказывали мои «советники по трезвости»: «В твоей жизни есть многое, за что стоит быть благодарной. Здоровье. Ребенок. Карьера. Это вовсе не мало».

Может, все действительно так, но мне этого было недостаточно – без Мартина. И пусть я – официально – зареклась об этом думать, пусть я каждый день прилагала неимоверные усилия, чтобы оставаться трезвой и благоразумной, – в глубине души я сохла по человеку, который ушел от меня. Однажды утром в дверь позвонили, и, когда я открыла, на пороге обнаружился журналист из National Enquirer. Не желаю ли я побеседовать с ним о Мартине и Лайзе? Не хочется ли мне поделиться своей версией этой истории?

– Нет. А что тут можно сказать? – я захлопнула дверь перед его носом.

Следующим был Esquire: мне позвонили оттуда и полюбопытствовали, не будет ли мне интересно написать для них историю своих отношений с Мартином. Конечно, я всегда хотела работать на Esquire – но не над тем, о чем они меня сейчас просили. Мне вполне хватало ощущения брошенной жены, чтобы еще и писать об этом. Неужто кто-то мог подумать, что я захочу обсасывать похождения бывшего в печати? Вместо этого я позвонила своим наставникам и получила от них ясный совет: держаться как можно дальше от своей прежней алкогольной жизни. Они, конечно, были правы, я это понимала, – но как же трудно воплотить этот совет в реальность! На фотографиях в журнале та жизнь до сих пор дышала роскошью и очарованием. Мое теперешнее существование по сравнению с ней представлялось ужасно скучным. Как бы там ни было, я тосковала по прежней яркости. Скучала по высшему свету – вот, так будет точнее. Разглядывая репортажи в прессе, я ощущала себя так, словно вечеринка проносится мимо меня. Меня разрывало на части. Одна половина с благодарностью наслаждалась трезвостью, другая по-прежнему чувствовала себя эмоционально пьяной. Жизнь Мартина, как она описывалась в журналах, манила меня неимоверно.

– Ты прекрасно знаешь, каков весь этот гламур на самом деле, – напоминали мне.

Да, я знала. Тут же нахлынули неприятные воспоминания. Я вновь мысленно оказалась на премьере мюзикла «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Разодетая в пух и прах, но уже принявшая на грудь и оттого шатавшаяся, я висла на великодушно подставленном локте Энди Уорхола. (Позже о том вечере он запишет у себя в дневнике, что я была «пьяной вдрызг» – точно, хотя и неприятно.) Я вспомнила, как от кокаина у меня шла носом кровь, вспомнила странные синяки по всему телу и безуспешную войну за то, чтобы казаться трезвее, чем я была на самом деле. Нет, никакого гламура тут нет ни капли.

– Попробуй жить настоящим, – советовали мои трезвые друзья.

А в настоящем моя жизнь складывалась до зубовного скрежета положительно – и без капли драматизма. Я заботилась о Доменике. Писала ежедневные три страницы. Ходила на прогулки. По предложению прославленного редактора Джеймса Беллоуза начала вести колонку в Los Angeles Herald-Examiner. День за днем восстанавливалось мое восприятие себя как профессионального писателя, зарабатывающего на жизнь именно творчеством. Благодаря Джеффу Бергу и новому моему агенту, Джоэлу Дину, я развивала карьеру независимого сценариста, никак не связанную с прежней работой с Мартином. Вскоре меня попросили написать сценарий телевизионного фильма о наркотической зависимости Элвиса Пресли. Я охотно согласилась, втайне радуясь, что смогу воспользоваться воспоминаниями из собственного темного прошлого.

И все же нелегко было вспоминать, насколько темным оказалось то самое прошлое. Трудно отвыкать от жизни на полной скорости. Слава теперь сама по себе казалась мне наркотиком. Нужно было бросать привычку к ней, как я избавилась от пристрастия к алкоголю и кокаину. Я стала замечать, кто из моих друзей называет меня Кэмерон, а кто все еще пользуется оказавшейся временной фамилией Скорсезе. Мой адвокат услышал от меня, что я хочу вернуть свою фамилию. Пообщавшись с мамой по телефону, я пожелала снова стать одной из ее «девочек Кэмерон».

– С Доменикой все хорошо, – рассказывала я маме. – Она любит танцевать.

– Ох, как бы я хотела повидать ее.

– Я пошлю тебе фотографии.

И я попыталась описать маме картину моей теперешней жизни. Отправляла ей письма и снимки Доменики. Она была первой маминой внучкой, и я знала, что маме очень хочется подержать ее на коленях.

– Вы так далеко, – сетовала мама в телефонных разговорах.

– На Рождество будем дома, – пообещала я.

– Это было бы замечательно, – вздохнула она.

Тот телефонный звонок раздался за несколько недель до Рождества. Мама сообщила, что у нее рак.

– Врачи дают мне месяца четыре, – сказала она. – Я была бы рада увидеться с вами.