Джули Дювер – Шёпот, вплетенный в косу (страница 2)

Его лицо исказилось, будто учуял вонь. Черты перекосило от отвращения, смешанного с тревогой.

Темень, оторванная от зверя, притаилась, выжидая.

– Ведьмино отродье, – прошипел он, и в голосе послышались отголоски ярости на себя, потому что его собственное тело отреагировало. Её запах страха и пробуждающейся силы в крови возбудил, кроме бдительности, ещё и древнее желание в нём самом.

Он отшвырнул её от себя раскрытой ладонью, из которой вырвался синеватый неяркий свет, а тело Даринки заломило в костях. Он атаковал резко и порывисто, словно прикоснулся к раскалённой печке. В глазах полыхнул настоящий, дикий огонь ярости и неприятия, а ещё и мужского интереса, который он отчаянно пытался задавить.

Дарина упала на спину, ударившись о землю, выдохнула, а вдохнуть уже не смогла. В глазах помутнело. Щека уперлась в шершавый, острый камень, который поцарапал висок. Тёплая струйка крови побежала, смешиваясь с пылью.

Тень незаметно опустилась на землю. Капелька крови на камне бесшумно за пузырилась и впиталась в темень.

– Не ведьма я! – взвизгнула она, и голос сорвался на плач. Слёзы, горячие и солёные, потекли по щекам, смешиваясь с кровью и землёй.

Он приблизился, заслонив собой небо. В его руке появился нож с горящими алым рунами вдоль обуха. Он смотрел на неё так, словно решал сложную задачу. Потом резким движением сунул нож за пояс и опустился на корточки рядом. Так близко, что она снова почувствовала от него запах дыма и зверя.

– Я десять лет охраняю вход в лес, – сказал он беззлобно, устало, недоуменно. – От вас пройти может только кровь берегинь. Ты кто?

– Берегиня, почти, – прошептала она, щеки запылали, от стыда и бессилия горит лицо.

Он протянул руку. Она зажмурилась, ожидая удара. Но его большой, шершавый от мозолей палец грубо стёр каплю крови с её виска. Он поднёс палец к носу и втянул воздух. Его брови поползли вверх. В глазах дрогнул и затрещал лёд.

– Почти, – повторил он, и это звучало как приговор и одновременно как открытие.

Он поднялся, снова став высоким и непостижимым.

– Беги домой, пока я помню, что ты не враг лесу. Почти берегиня. В следующий раз не стану разбираться. Поняла?

Он молча отвернулся и сделал шаг в сторону деревьев, ещё один и ещё. И будто пелена опустилась между ними. Он растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое колебание листвы и запах дыма.

Дарина очнулась, не в силах пошевелиться. Воздух вокруг стал обычным, краски потускнели. Звон в ушах нарастал, превращаясь в навязчивый, монотонный стук капель по крыше. Запястье, где его пальцы сжимали кожу, пылало предательским теплом, которое в без явной опасности казалось отвратительным и навязчивым.

В ушах звенел низкий, густой тембр мужского голоса, когда он спросил её. И обжигающая вспышка в глазах, когда ответила. Она с силой потёрла запястье, желая стереть и ощущение, и память. Не вышло.

Дарина открыла глаза. Над ней нависал знакомый потолок со старой трещиной. В ушах бился сломанный пульс. Она лежала в родной постели, на мокрой от пота простыне.

– Сон, боже, какой кошмар.

Она села, провела рукой по лицу. Пальцы нащупали на виске небольшую, болючую ссадину. Сердце упало. Она сорвалась с кровати, подбежала к зеркалу. На бледной коже у виска краснела царапина. Совсем маленькая, а вокруг тонкой паутинкой расходились едва заметные фиолетовые прожилки, как чернильные капли по воде. Кожа горела и саднила.

За окном бушевала настоящая майская гроза. По стеклу стучали капли. Глубоко внутри, в самой тёмной и тихой части сознания, шевельнулось чужое дыхание, легко касаясь затылка.

МАГ

В Заповедном лесу, стоя у обрыва, Верес медленно разжимал кулак. На ладони лежал крошечный кристаллик засохшей крови, поднятый с земли. Он светился тусклым, неверным серебром, родовым знаком берегинь, но по краю ползла, пытаясь сожрать свет, липкая чёрная нить.

– Почти берегиня, – пробормотал он, сжимая ладонь так, что кости хрустнули. – И уже отравленная. Кем?

Его взгляд устремился туда, где в тени леса притаилась и дергалась, словно в лихорадке, тень от одинокого дерева. Она была неестественно густой. И двигалась сама по себе.

ДАРИНА

Утро ворвалось в комнату настырным треском советского будильника. Зарываясь лицом в подушку, Дарина мысленно послала проклятие всем старым вещам. Сквозь сон почудилось, что на нее смотрят. Она открыла глаза.

В дверях, залитая утренним солнцем, стояла понурая, невыспавшаяся бабушка, в халате, с неубранной седой косой. Её руки, покрытые тёмными пятнами, судорожно мяли край ткани.

– Внуча, – голос её охрип от бессонницы. – Вставай-ка. Поговорить надо.

Холодное, скользкое предчувствие кольнуло Дарину под ложечкой. Она села, длинные спутанные светлые волосы упали на лицо.

– Ба, что случилось? Мама? Мила?

– С тобой, – тихо сказала бабушка. – С тобой, дитятко, случилось. Сердце ночью выло, как по покойнику. Покажи-ка личико.

Дарина машинально провела рукой по щеке. Пальцы наткнулись на шершавую ссадину на виске. Сон уже не казался сном.

Она закрыла глаза, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. В ушах снова зазвучал тот низкий, безразличный голос:

– Без зова явилась.

– Всё привиделось, – выдохнула она, больше для себя. – Выпила лишнего, придремала. Приснилось.

Бабушка медленно, будто кости ломило, опустилась на край кровати. Матрас прогнулся. Она взяла руку Дарины в свои сухие, тёплые ладони и сжала так крепко, что той стало больно.

– Не приснилось, внученька. Ты ход в лес переступила. И стражник, Верес, тебя видел. Чую я его гнев, как будто сам он здесь стоит. – Она потянулась и осторожно, кончиком пальца, коснулась ссадины. – Знак это.

– Какой знак? – голос Дарины сорвался на шёпот. – Что это значит, бабуль?

– Значит, лес тебя заметил. Тянут корни, – в глазах бабушки отражалась бездонная печаль. – Сильнее оказалось тянет, чем думалось.

Она замолчала, глядя в стену, и Даринку пронзила ясная и ужасная мысль: она беспомощна перед этой неведомой силой.

– Я не хочу, – сказала Дарина, и в её голосе зазвенели слёзы. – Не хочу твой дар, не хочу в лес! Я боюсь, ба! Там он. И глаза у него ледяные.

– Знаю, милая, знаю, как страшно, – бабушка обняла её, прижала к своему сухонькому плечу, и запахло валерьянкой, воском и бесконечной усталостью. – Сердце моё ноет. Да делать-то нечего. Сама в лес пошла и кровь свою там оставила. И Верес, и другие тебя теперь видят. Пора учиться защищаться. Силу свою принять, пока я жива и могу её передать. Решайся, пока не поздно.

– Нет! – Дарина вырвалась из объятий. – Я не буду! Я не ведьма, не берегиня! Я мать, мне ребёнка растить! В нормальном мире!

Бабушка смотрела на неё, и слёзы медленно текли по её глубоким морщинам.

– А кто Милу твою защитит, коли и в ней лес проснётся? – спросила она тихо-тихо. – Кровь-то у неё твоя. Моя. Родовая.

Это прозвучало как приговор. Дарина онемела, мысль о дочери ударила её. Бабушка, кряхтя, поднялась, пошла к старинному комоду. Достала оттуда маленькую шкатулку, обитую потёртым, вылинявшим бархатом. Открыла.

Внутри, на тёмной ткани, лежал амулет. Белесый, прозрачный кристалл в оправе из потемневшего серебра, с двумя переплетёнными змеиными головами, чьи крошечные клыки впивались в камень. Казалось, внутри кристалла клубился туманный свет.

– Это наша сила, первая крупица, – сказала бабушка. – Не для себя прошу. Для Милы. Начни носить хоть понемножку. Хоть день. Позволь ему с тобой сродниться. Он боль отгонит, страх усмирит. Подсоблю тебе, слова защиты шепну, а ты их запомни. На случай.

Она надела цепочку на Дарину. Кристалл лёг в ложбинку на груди, а по телу разлилось тихое, сонное тепло. Словно она глотнула крепкого сладкого чаю. Пульс поутих. Тревожный ком в груди разошёлся. А там, где затаился смутный, чужой холод, всё стихло и съёжилось, будто испугалось этого мягкого света.

– Вот видишь, – бабушка слабо улыбнулась. – Не всё так страшно. Сила ведь не только бремя. Она и защита. Слушай внимательно, внуча.

И она начала нараспев шептать слова старой колыбельной, которую часто пела мать. О тишине под крыльями совы, о прочности корней дуба, о свете, что не даёт тьме сомкнуться. Дарина, нехотя, слушала, чувствуя, как ритм этих слов совпадает с биением сердца и пульсацией тепла от кристалла.

Потом бабушка, тяжело вздохнув, поднялась.

– Подумай, внуча. Не для меня. Для себя. Для дочки. Я пойду, полежу.

Она вышла, шаркая тапочками. Дарина сидела, держа в пальцах тёплый кристалл. Он был удивительно живым. Успокаивал. Он работал, и это пугало. Значит, и лес со стражником, и долг берегини, всё это правда.

Чувство, похожее на панику, подкатило к горлу. Нет. Она не согласна. Она не часть этого. Это бабушкины страхи, бабушкины сказки.

Дрожащей рукой сняла цепочку с шеи. Тепло моментально ушло. В висках снова заломило болью. А в ответ ёкнуло холодное внимание.

Она швырнула амулет на комод. Тот звякнул, отскочил и закатился в щель между стеной.

– Не надо мне лесной защиты, – прошипела она в пустоту. – Я сама. Не позволю никому решать, даже если магия и спасает.

Но в тишине комнаты её слова прозвучали жалко и глупо. А на виске ссадина, будто живая, слабо заныла.

Полночь пробили огромные часы на стене, когда Даринка щёлкнула замком в кафешке «Ночная дверь». Сегодня ее очередь на работе бдить до последнего клиента. После полуночи, когда последний завсегдатай, пошатываясь, растворился в ночной мгле, Даринка пошла проверять залы.