Джули Дювер – Шёпот, вплетенный в косу (страница 1)
Джули Дювер
Шёпот, вплетенный в косу
Рёв разорвал тишину подземелья, и ледяное эхо отозвалось в костях зверя. Зачарованные цепи на запястьях завыли от натяжения, впиваясь в изуродованную плоть острой, сроднившейся болью. Древний зверь дёрнулся, не в силах сдержать желание вырваться на волю. Он не спал уже двести лет по-настоящему. Впервые в плену он почуял иной запах. Привыкнув к смраду сырости и старой засохшей крови на цепи, ноздри зверя ловили ветерок. Свежий, колкий, терпкий запах сосновой хвои, принесённый сквозняком из щели. Воздух снаружи гудел напряжённым ожиданием. Заговор врага, веками сжимающий горло, ослаб. Всего на волосок. Но этого хватило, чтобы попробовать ещё раз.
Он задрал морду, втягивая воздух расширенными ноздрями. Поверх хвои в нём витал дух врага. Запах мага, чей предок сковал его в пещере, лишив семьи, воли, жизни. Ярость, чёрная, как дёготь, хлынула в жилы. Зверь, задрав голову к своду пещеры, завыл. Ненависть выворачивала нутро. Пена горячими хлопьями падала на остатки истлевшей одежды. Осела на золотом, едва различимом княжьем гербе на груди. Он скривил пасть в звериной усмешке. Скоро.
Мускулы взбугрились, когти впились в каменный пол с таким скрежетом, будто пытались распороть скалу. Сосредоточив волю и накопленную за века боль в правой лапе, он выцарапал древнюю, забытую руну. Она прожигала плоть. Зверь крутился, ловя тусклые косые лучи из щели. Когда его тень легла на руну, окровавленный, стёртый временем коготь прочертил борозду в полу по собственной тени.
Боль накрыла ослепительным полотном. Словно он оторвал частицу искалеченной души. Тень колыхнулась и покрылась ртутной рябью. Её кусочек, самый чёрный и вязкий, размером с ворона, оторвался от пола и завис в воздухе. Зверь, тяжело дыша, уставился на ожившую частичку своей тени. В его горящих глазах полыхнула радость, отчаяние, надежда.
Оторванный кусок тени качнулся, словно на ветру, и рванул к своду, просочившись сквозь щели камня туда, где шумел настоящий, живой лес.
Отщепенец тени выскользнул из-под скалы. Он сгустился в чёрную каплю Темени и повис в воздухе, ощущая мир через вибрации. Его раздирал холод, холод и далёкая цель.
МАГ
В замке над пещерой Верес вздрогнул во сне и открыл глаза. Его разбудило эхо звериного рева, хотя звук и не пробился сквозь защиту. Ослепляющая молния ударила в основание черепа. Рука на автомате чертила в воздухе руну, а перо, вторя ей, уронило чернильную кляксу на ветхую страницу дневника предков. Он вскочил, и постель выгнулась с сухим скрипом. Кинулся к каменной стене, где висел оберег рода, серебряная волчья голова. Металл почернел, будто покрылся мгновенной патиной. Верес, не веря, провёл рукой, и на пальцах осталась сажа. Его объял холодный ужас. Началось. Заклятия прадеда теряли силу. Трещина, которую ждали поколения, ослабила цепи. Зло шевельнулось.
Верес рванулся к окну, вглядываясь в ночную чащу. Ничто не цепляло взгляд. Тишина. Но чутьё зверя, жившего в нём, выло от тревоги. Оно уже здесь, рядом. И оно не останется в лесу.
ДАРИНА
Шампанское в бокале вдруг потеряло все пузырьки. Стало кислым. Дарина поморщилась, отставив бокал. Джаз саксофона, только что раздражающе весёлый, внезапно стих, будто уши заткнули ватой. А потом на кончике языка появился чуждый вкус. Медный, солёный вкус крови. В носу защипало от запаха сырого камня, мха и ржавого железа. У нее свело желудок, и она резко вдохнула, но воздух кафе показался отравленным.
– Белочка. С перепоя, – яростно прошипела она про себя, впиваясь ногтями в край барной стойки. Подушечки пальцев онемели, будто она сжимала лёд. В виски ударил протяжный, холодящий душу вой. Он вырвался из глубины черепа, а за ним хлынули обрывки чужих воспоминаний, тёмный потолок пещеры, сверкание цепи, искажённое яростью лицо с горящими нечеловеческими глазами.
– Не отвертишься. Вот услышишь Зов, тогда поздно будет. – Слова бабушки прозвучали в голове так чётко, будто она стояла за спиной. Паника сдавила горло, выбив воздух из лёгких. Дарина судорожно глотнула, оттолкнулась от стойки. Длинные русые волосы колыхнулись. Ноги не слушались, под коленками застыла тяжёлая клейкая слабость. Она почти побежала к выходу, не видя удивлённых лиц.
На улице майская ночь обожгла кожу неестественным холодом. Привычный городской смог смыл чистый, хвойный запах леса. Она прислонилась лбом к прохладному лобовому стеклу своей малютки, пытаясь отдышаться. Мурашки побежали по коже, а под рёбрами сжался ледяной ком. Дарина кожей ощутила вторжение, словно бабушкин лес дотянулся до неё из другого мира.
Резко, почти отрывая ручку, она рванула дверь и упала на сиденье. Пора. Пора домой, к бабушке. Выслушать и впервые в жизни услышать. Она на секунду закрыла глаза, перевести дух.
Воздух ударил в лицо, густой, сладкий, как текучий мёд, с примесью чабреца и тёплой хвои. Дарина ахнула. Она лежала на спине, и мелкие камушки впивались в кожу сквозь тонкую ткань платья.
Она открыла глаза. Небо нависло над головой синей до боли, бесконечной высью. Без облачка. Без белой рассеянной полосы от самолёта. Ни одной знакомой приметы.
– Где же я?
Она села, и мир накренился. Прямо перед носками босоножек земля обрывалась. Внизу, в пропасти, серебряной змейкой извивалась тонкая нитка реки, а за ней раскинулось поле, колышущееся ровной, идеальной рябью пшеницы. За спиной шумел густой дремучий лес. Ни линий электропередач. Ни асфальта на дорогах. Слишком красиво. Слишком тихо. В ушах звенела абсолютная, непоколебимая тишина, нарушаемая лишь шёпотом травы да далёкой, незнакомой трелью птицы.
Инстинкт заставил отползти от края. Ладони утопали в мягком и влажном мху. Она подняла руку, пальцы заметно дрожали. Сон. Это явно сон. Как же проснуться?
– Ты кто?
Голосок прозвенел прямо за спиной. Дарина мгновенно вскочила на ноги, а сердце колотилось, готовое вырваться из груди. На тропинке стояла девочка лет пяти, в простом холщовом платьице. В волосах венок из одуванчиков, ярко-жёлтых, казавшихся ненастоящими. Её глаза, огромные и слишком взрослые для детского личика, смотрели с любопытством.
– Я заблудилась, – хрипло выдавила Дарина.
Девочка загадочно улыбнулась, и у Даринки поползли мурашки по спине.
– Здесь не заблудишься. Сюда приходят те, кого позвали. Или, – она склонила голову набок, – те, кто пробился сам.
Она развернулась и побежала по тропинке в лес. Её белесое платьице растворилось в ближайших кустах, словно та и не приходила.
Тянущее холодом, острое понимание мелькнуло в голове. За ней наблюдают. Дарина медленно обернулась.
Между деревьями в лесу, в шагах тридцати, стоял он, весь в чёрном. Длинный плащ с накинутым капюшоном на лицо. Он недвижимо стоял, словно сросся с пейзажем, как тёмный ствол среди леса. От него веяло напряжением, воздух над ним дрожал, как над раскалённым камнем.
Даринка зажмурилась, изо всех сил желая проснуться.
– Проснусь сейчас, проснусь.
Когда она осмелела и открыла глаза, он стоял уже в шагах десяти. Он двигался, словно плыл, не задевая прошлогоднюю листву в лесу.
– Без зова посмела явиться? – его голос был низким, безразличным, как скрежет камня по металлу, а в глубине глаз горела ярость.
Дарина отшатнулась. Каблук босоножки соскользнул с края тропы, мелкая галька зашуршала, полетев в пропасть. Острая и слепая паника схватила за горло, не давая вдохнуть.
Он сделал один шаг вперёд и тут же оказался рядом. Чёрный плащ пах дымом, землёй и мокрой псиной. Длинные тонкие пальцы сжали её запястье с нечеловеческой силой. Его жар проник под ткань рукава. На коже под его ладонью разлилось странное, предательское тепло, её собственная кровь откликнулась на призыв. Дарина ахнула.
Он стоял близко. Слишком близко. Его пахнущее хвоей дыхание смешалось с её судорожным выдохом. Под капюшоном она разглядела заострённую скулу с трёхдневной щетиной и сжатые в тонкую ниточку губы. Самым странным казались глаза. Цвета зимнего неба перед бурей, голубые, подёрнутые утренней дымкой. В них плясали золотые искры. Он оказался молод и красив строгой и аристократичной красотой заточенного клинка.
На миг Даринка заметила мужской интерес, как у посетителей в баре, смешанный со странным, непонятным отторжением.
Её собственный пульс трепетал на запястье под его пальцами, и сквозь него она услышала, как бьётся его сердце. Тяжёло, медленно, как у огромного зверя. Она замерла. Их такие разные биения сердец, её безумный танец воробышка и его, основательный, как у медведя, вдруг сцепились на одно единственное, растянувшееся во времени мгновение. Ритм пульсов совпал, и от этого мышцы в животе сжались.
В груди горько и сладко ёкнуло, будто сердце стремилось вырваться навстречу.
Его брови чуть дрогнули. Он тоже почувствовал это. Его буравящий и холодный взгляд на миг смягчился. Большой палец руки непроизвольно провёл по её трепещущей жилке.
– Как зовут? – спросил он, и тёмный, опасный шёпот неожиданно приобрёл густоту.
– Отпусти! – Она рванулась, ударив его ладонью в грудь. Он даже не пошатнулся, но золотые искры в глазах вспыхнули ярче.
Верес резко втянул воздух, приблизив лицо к её шее. Его нос почти коснулся кожи, где пульсировала венка. От первобытной интимности у Дарины по спине потекла колючая волна иголочек, а низ живота задрожал.