Джули Дювер – Шёпот, вплетенный в косу (страница 4)

– Доченька. Дарьюшка. Вставай. Пора.

Она села, в темноте разглядела лишь смутный силуэт. И обняла её, вцепилась, как в детстве во время грозы.

– Мама. Зачем? Не ходи. Не надо. Прошу.

Её руки похлопали по спине, но это больше смахивало на прощание.

– Надо, родная. Прости. Пора.

На кухне горела одна лампочка под зелёным абажуром. Бабушка сидела у стола, положив перед собой гребень и свёрток из старой газеты. В нём лежали сухие, серые стебли полыни и тёмно-зелёные ленты. Воздух молчал.

Даринка, будто во сне, села на табурет. Мать встала за спиной. Её пальцы, обычно такие ласковые, коснулись волос и мгновенно стали чужими. Жёсткими. Она взяла гребень и резко, не церемонясь, прочесала им от корней до кончиков. Больно.

– Мам, больно!

Она не ответила. Её ровное и чужое дыхание вырывалось из груди с хрипами над головой дочери. Она разделила волосы на пряди и привычным движениями начала плести.

– Мама, перестань! Не сейчас! Не хочу я! – Даринка попыталась дёрнуться, но материнская рука легла на темя железной скобой, прижимая с неестественной силой их треклятого зова.

– Сиди.

Бабушка, не поднимая глаз, протянула матери стебель полыни. Та вплела его в косу у самого корня. Горький запах ударил в нос, смешавшись со сладковатым запахом материнского пота. Её пальцы двигались быстро, безошибочно, слишком туго затягивая пряди. От беспомощности и страха на глаза навернулись слёзы.

– Пока не примешь дар, без инициации зов не слышен, – тихо, будто сквозь зубы, сказала мать.

– А коль примешь, он в голову войдёт голосом леса.

Даринка в тёмном отражение окна поймала её пустой, устремлённый в никуда взгляд.

– Почему я его уже чую? Не хочу! Нет! – Она снова рванулась, но сухонькая бабушкина рука крепко впилась в её плечо.

– Кто сказал, что от твоего хотения зов зависит? – прошипела она. – Пора взрослеть. Двадцать пять от роду, а всё «хочу, не хочу». Долг это.

– Ба, я никому ничего не должна! Хватит с меня этих кос! Всё детство надо мной смеялись! Это последний раз! Как мама вернётся, все распущу и отрежу! Налысо! И Миле никогда косы плести не буду!

Мать нежно улыбнулась в отражение и поцеловала дочку в макушку. Потом втянула воздух, словно стремясь запомнить запах, и крепко обняла.

– Конечно, над лысой смеяться не будут, – бросила мать, завязывая ленту и отпуская тяжёлую, готовую косу. Та упала на поясницу, оттянув голову.

– Мама, не ходи. Мне сон снился, плохой.

– Какой там сон, – покачала головой бабушка, и её голос вдруг дрогнул. – Явь то была, – она резко отвернулась и вышла, шаркая, в коридор.

Даринка повернулась к матери, ловя её руки.

– Ма, чего она такая злая?

– Да не злая. Боится она. А помочь уже не может.

– Поэтому я и хочу это прекратить! Не ходи в лес!

Мать смотрела на дочь, и в её глазах понемногу возвращалось сознание и бесконечная усталость.

– Доча, это сильнее нас. Лес зовёт. Значит, там помощи от нас ждут.

– А что ты там делаешь?

– Лес живой. Понимаешь? Мы, берегини, слышим, как болеет или радуется или злится. Много там люда и нежити. Надо их мирить. Спасать то одних, то других. Не дать испортить урожай, не позволить болеть скотине. Прошлый раз усмиряла дух потопа, речкой грозился разлиться и затопить деревню.

– Мама, ты серьёзно? Как это?

– Договорилась о даре в три козы и пять гусей. Хотел, правда, ещё и корову, но обошлось. Примешь дар, тогда ощутишь силу рода. Силу слова своего. Силу желания. – Она замолчала, глядя мимо дочери, в тьму за окном. – Лес полон соблазна. Хочется в нём раствориться, слиться, частью его стать. Но так нельзя.

– Почему? – спросила она по-детски, хотя уже боялась ответа.

– Станешь частью, тогда не вырвешься. Себя потеряешь, дом забудешь. Один раз дашь слабину, и всё. Бабушка, она только на миг забылась и не смогла отпустить. Теперь часть души её там, часть здесь. Поэтому ей больше туда нельзя. Второй раз сил противиться у неё нет.

– Господи. Тогда зачем вообще туда идти? Если лес нас убивает?

– Он не губит, – Она провела ледяной рукой по щеке. – Всё, солнышко. Мне пора.

Она притянула дочку, прижалась мокрым от слёз лицом к шее, держала секунду, другую. У неё на шее висел амулет. Похожий на бабушкин и на тот, что дали Даринки. Тот же серебряный узел, те же две змеи, впившиеся клыками в камень. Но камень старше, зелёного цвета. Он переливался глубоким, тёмным отблеском, как хвоя перед грозой. В нём отражалась красота чащи.

В тот миг Даринка всё поняла. Белый кристалл – защита для непосвящённой. Зелёный, как у матери, – сила принявшей дар и долг. Голубой, как у бабушки, – память выстоявшей, прошедшей весь путь. Бабушка носила свой, как шрам отставного генерала. Для матери, как символ службы. А её опять валялся в ящике. Она «почти» берегиня. Без оберега. Без долга. Лишь приманка для тени и обуза для семьи.

Мать отстранилась. Взглянула без упрёка и страха, лишь с бесконечной печалью и усталостью. Она прощала дочерний бунт, непонимание и бессильный гнев и даже нежелание носить кристалл.

Её пальцы дрогнули и привычным жестом коснулись зелёного кристалла на груди, проверяя, не забыла ли впопыхах. Потом мама развернулась и вышла из кухни. Послышался щелчок в двери её комнаты.

Утром её кровать стояла пустой и с не смятой постелью. На подушке лежал сухой стебель полыни, а в комнате стоял стойкий запах лесной сырости.

Утро началось с кома в горле. Мама уже месяц как ушла. Бабушка молчала, уставившись в окно, будто ждала вестей из пустоты. Мила капризничала. А Даринка не могла сидеть в четырёх стенах, где каждый уголок напоминал о матери.

– На работу пойду, – кинула Дарина, хватая ключи от машины.

Кисловодск просыпался. Курортники в ярких панамах спешили к колоннаде набирать нарзан. Даринка припарковала «малютку» у санатория, недалеко от парка, и пошла бродить. Дорожка круто взяла в гору и вывела к заброшенной беседке. Воздух пах маслянистой елкой и нагретым камнем. Она шла, пытаясь заглушить вину, поднимающуюся из глубины воем.

Одинокая беседка, сложенная из дикого камня, притулилась под скалой.

Даринка замерла, не переступая порог. Внутри сумрачно и сыро. Пахло отцветшим чабрецом и пылью.

Послышался шорох.

– Кто здесь? – сорвалось с губ шёпотом.

Она шагнула внутрь. Глаза привыкали к полумраку. У скалы, где разрушилась стена, опершись о камни, сидел старик. Лицо сморщенное, как печёное яблоко, всё в морщинах. Поношенная грязная куртка лежала рядом, сидел он прямой, с военной выправкой. Перед ним тлели угли в жестяной банке, дымок струился кверху. Рядом в чашке булькал тёмный узвар.

На Даринку в упор смотрели острые, чёрные, как у ворона, глаза. Взгляд скользнул по ней и прилип к ногам. Старик молча покачал головой и глянул на темень, что она отбрасывала на пол.

– Пришла, – сказал он негромко, и голос его скрежетал, как ветка о камень. – Долго тебя жду.

Даринка попятилась.

– Я, я просто.

– Просто носишь в себе гостя, – перебил он. И резко, с силой, не свойственной старику, схватил ее за руку. Его горячие пальцы обжигали.

Дарина вскрикнула, пытаясь вырваться, но его хватка оказалась железной. Глаза закатились, зрачки расширились, поглотив радужку.

– Вижу, – зашептал он нараспев, и его голос приобрёл странные, гортанные звуки.

– Две нити на твоей душе, девица. Есть светлая, серебряная, заплетённая в косы предков. Родовая. Берегинь.

От его слов по спине побежали мурашки. Дарина замолчала, застыв.

– Другая, – его лицо исказилось гримасой отвращения. – Чёрная. Липкая. Чужая. Она пришла не из леса, а из-под земли. Из Нави. – Он открыл глаза и впился взглядом прямо в нее.

– Ты призвала её?

– Нет! Я не звала! – вырвалось у нее. Но в памяти чётко встал сон: падение, острый камень, кровь на виске.

– Лжёшь, – прошипел старик. – Твоя кровь – ее ключ к свободе. Запомни. В камне – дверь.

Он резко, будто обжёгшись, отбросил ее руку и отшатнулся к стене. Его лицо покрылось испариной и стало пепельно-серым.

– Слуга уже здесь. В тебе. – Он замер, прислушиваясь. – И зовёт. Зовёт свою сестру.

От этих слов кровь похолодела в жилах. Сестру? Бабушка часто говорила о сестрице.