Джули Дювер – Шёпот, вплетенный в косу (страница 5)

Внезапно тлеющие угли в банке вспыхнули зелёным. Дым сгустился и потянулся к ней. Тень на каменном полу дёрнулась. Сама по себе. Отделилась от тела, стала гуще, чернее. Щелочки с двумя пятнами тускло-алыми горели, как угли.

Старик коротко и хрипло вскрикнул. Он схватил чашку с отваром и выплеснул в сторону ожившей тени. Жидкость, шипя, разбрызгалась по камням. Темень вздрогнула, отпрянула, и в беседке раздался тонкий, визгливый крик ярости и боли.

– Беги! – закричал старик, падая на пол, изо рта потекла пена, с вкраплением крови. Он скреб по полу пальцами, шепча заклинания на непонятном языке, но голос его слабел.

Темень, отступив на миг, снова поползла к ней. Чёрное пятно растеклось бесформенной лужей. Она рванулась к выходу, спотыкаясь от ужаса. За спиной слышались хрипы и падение тела. Не оглядываясь, выскочила на ослепительное солнце и побежала вниз по тропе.

У кромки опушки, на ярком солнце, запыхавшись, Дарина обернулась. Беседка стояла как ни в чём не бывало. Тихая, безмолвная, и в ней, в темноте, лежит мёртвый или умирающий старик.

Она прислонилась к сосне, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось, рвалось наружу. И тогда она увидела его, стража Верес. Он молча, не глядя на нее, поднимался по ступенькам к беседке.

Дрожащими руками она нащупала на груди тёплый кристалл бабушки. И в голове, поверх паники, чётко и ясно встали слова старика:

– Две нити. Чёрная, липкая. Зовёт свою сестру.

Вечерний Кисловодск затихал. Фонари зажигались по бульвару, оставляя за собой островки тёплого света в наступающих сумерках. Дарина шла, почти бежала, не замечая луж после дневного ливня. От слов шамана внутри пульсировал тугой, болезненный комок.

– Две нити. Чёрная, липкая. Зовёт свою сестру.

Слова, как мухи, прилипли к мозгу.

Ноги сами понесли в сторону старого сквера у дома, к детской площадке. В детстве часто гуляла там с мамой, сейчас водила туда Милу.

Сердце нестерпимо быстро заколотилось, когда впереди показались огни площадки. Дети давно разбежались по домам. Парочка подростков в сумерках пинала тренажёры. На дальней скамейке сидел мужчина в тёмной толстовке и с кепкой, надвинутой на глаза. Он замер, уставившись в телефон, но напряжённое внимание, исходившее от него, заставило Даринку отвести взгляд.

Она прошла дальше в глубину сквера. Её тянуло туда магнитом. В центре площадки стоял камень, выросший прямо из земли огромный валун. Ей показалось, что из вершины в темнеющее небо бьёт тонкий, едва уловимый луч мутноватого света. Дальше за камнем, в сквере, среди раскидистых сосен, стояла избушка на курьих ножках. Детская забава, яркая, с вытянутыми вперёд «ногами»-горками.

Её потянуло к камню животным зовом, таким же, как в ночь у обрыва.

Шаг. Ещё. Ноги стали ватными. Подошла совсем близко, протянула руку. Камень под пальцами оказался живым и тёплым. Под ладонью на шершавой поверхности вспыхнули и тут же погасли причудливые письмена, светившиеся тусклым, синеватым светом.

Фонари померкли. Звуки курортного города отступили. Гул машин, далёкая музыка сменила вязкая липкая тишина. Дарина судорожно достала телефон и включила фонарик.

Луч выхватил из тьмы дремучий, первобытный лес. Тёмные стволы, сплетённые корни, папоротник в рост человека. И настоящая покосившаяся избушка, дверь висела на одной петле. Её ноги вросли в сырую землю. В единственном крошечном окошке горели два огонька. Живые. Пристальные.

По спине пробежал ледяной пот. Она узнавала это место. Не видала никогда, но помнила костями, душой. И тут же её коснулось ласковое, тёплое прикосновение. Материнская рука на щеке.

– Мама, – выдохнула она беззвучно.

И услышала. Чётко, ясно, как если бы мама стояла за спиной и наклонилась к уху:

– Назад. К камню. Беги. Опасность.

Голос звенел напряжением, полным ужаса, отчего у Дарины перехватило дыхание.

Огоньки в окошке избушки шевельнулись. Спрыгнули. На свет фонарика выступил чёрный, огромный кот. Он выгнул спину дугой, хвост стал плетью, и он медленно, неотрывно глядя на неё, пошёл вперёд.

Дарина отступила. Споткнулась о корень и, падая, ударилась спиной о тёплую поверхность камня. Боль пронзила рёбра, в глазах помутилось.

А когда зрение вернулось, то фонари горели так же. Лес исчез. Перед ней, виляя хвостом, сидел обычный лохматый пёс, а с лавочки донеслось:

– Ой, не бойтесь, он не кусается!

Дарина, не в силах говорить, вскочила. Обернулась к камню. Он снова стал обычным камнем. Холодным, мокрым, безмолвным. Никаких письмен. Никакого луча.

Но в груди щемило предчувствие. Мама там. По ту сторону. Она кричала об опасности. А кот из избушки уже знал про Даринку, ждал.

Она бежала домой, не чувствуя ног. Только бабушка. Только бабушка знала ответы.

МАГ.

Верес откинулся на спинку скамейки, когда почти берегиня скрылась из виду. Рука сама потянулась к внутреннему карману, где лежала смятая пачка сигарет. Он закурил, сделав вторую затяжку за полгода. Первая была у той проклятой беседки, когда он почуял всплеск чужой, старой магии и страх, чистый, как родниковая вода. Её страх.

Образ Дарины преследовал его. И наяву, и во снах. Он вскакивал среди ночи, чувствуя на губах призрачный вкус её страха. Вспоминал изгиб бедра, обрисованный тканью, закушенную в момент ужаса нижнюю губу. И шёл под ледяной душ, пытаясь смыть с себя наваждение. Но желание, тёмное и простое, как голод зверя, возвращалось.

Он потушил недокуренную сигарету, раздавив её каблуком. Пора уходить. Опасность сгущалась. Для обоих.

ДАРИНА

Вернулась домой далеко за полночь. Густая тишина в прихожей липла, Даринка прислушалась, и лишь тиканье часов да тяжёлое, прерывистое дыхание из кухни. Свет из-под двери рисовал на полу длинную, искажённую полосу.

Она толкнула дверь. Бабушка сидела у стола, недвижимая, как изваяние. Уставилась в чёрное окно, будто пыталась разглядеть в нём то, чего не могли видеть глаза. Её пальцы, узловатые и трясущиеся, теребили край фартука. По щеке, не замеченная ею, медленно скатывалась слеза.

– Ба, – тихо позвала Даринка.

Бабушка вздрогнула, будто очнувшись, и резко обернулась. В её глазах мелькнул не испуг, а ожидание самого страшного.

– Внученька, кушать хочешь?

– Поговорить, – Даринка села напротив, поймав её холодные руки в свои. – Со мной здесь и с мамой в лесу что-то не так.

Бабушка не стала отрицать. Её плечи сгорбились ещё больше.

– Да, дитятко. Зло проснулось. Ей тяжело там одной. Без помощи. Я старая. А ты не хочешь.

– Ба, не в «хочу» дело! – голос сорвался, и она тут же осеклась, понизив тон. – Там случилось беда. Я опять попала в лес. У избушки.

Бабушка выдернула руки, будто обожглась.

– Камень рядом был?

– Да. Горячий. И луч в небо бил. Маму не видела, но слышала голос.

Тяжёлая тишина повисла, давя на уши. Бабушка закрыла глаза, и ещё одна слеза прокатилась по морщине. Её рука потянулась к шее, к цепочке, скрытой под воротником. Она нащупала амулет и сжала, ища опоры.

– Что сказала? – прошептала она.

– Назад. К камню. Беги. Ба, я не знала, что делать! Я убежала. Пришла к тебе. Помоги. Верни её.

– Плохо не то, что не знала, – голос бабушки стал твёрдым, стальным. – Плохо, что не хотела знать. Давно пора. Не нам выбирать судьбу. Наш род берегинь. Дар в нас. И долг.

Даринка откинулась на спинку стула, и по спине пополз холодок. И в этот миг на белой стене, освещённой лампой, увидела, как ее собственная тень дёрнулась. Сама по себе. Её голова резко повернулась в сторону бабушки, будто прислушиваясь. А потом, чётко, как удар гонга, в самой глубине черепа прозвучал шёлкающий голос:

– Иди. Иди к Камню.

Она вскрикнула и вскочила, опрокинув стул. Бабушка метнула взгляд к стене, но тень уже лежала смирно, как и положено.

– Что? Что с тобой? – в голосе ба не звучал испуг, только понимание. И усталая, страшная решимость.

– Тень. Моя тень. – Она задыхалась. – И голос. Опять.

Бабушка медленно кивнула. Подошла к окну, распахнула форточку. Свежий, предрассветный воздух ворвался в комнату, но не смог развеять тяжёлый запах страха.

– Рассказывай всё. Про камень. Про избушку. Всю правду.

И она, запинаясь, сбиваясь, выложила всё. Как в парке камень стал вратами. Как услышала мать. Как в беседке старик видел «две нити». Как темень напала на него. Бабушка слушала, не перебивая. Лицо её каменело с каждым словом.

Когда Даринка замолчала, она долго смотрела в окно, на светлеющее небо.

– Не пойму, – наконец произнесла она, и в её голосе звучала не злость, а горькое недоумение. – Как ты, без инициации, без зова, туда попадаешь? Страж. Верес. Он должен же изгнать тебя в первый же миг. Почему не изгнал?

Она не находила ответа. Только смутное, жгучее воспоминание о его ледяных глазах и том странном, затаённом мужском интересе в них.

– У нас, – начала бабушка медленно, оборачиваясь к внучке, – дар берегинь Дары. Дар рода. Сила всегда в двух. Одна, старшая хранительница знания, опыта, связи с миром людей. Другая, она воительница, та, что в лесу, на границе. Сейчас сила есть у меня и у твоей матери. – Она коснулась своего голубого камня на груди. – Моя сила должна перейти к тебе. Но для инициации все живые берегини рода должны находиться в одном мире. Здесь. Или там.

Ледяная догадка начала кристаллизоваться у Даринки внутри.

– То есть, пока мама там.