Джули Дювер – Невеста пепла (страница 6)

Я не заметила, как уснула. Просто провалилась в темноту, а очнулась уже от стука в дверь. Кулак бил часто, настойчиво, так стучат, когда за дверью не хотят ждать.

— Барышня Агнесия! — Высокий, почти визгливый голос Агафьи вторгся в комнату. — Там от князя прибыли! Велено явиться во дворец к полудню!

Я села на постели. Тафта сползла, сбилась в ногах влажным комом. Грудь саднило, и красный след огня никуда не делся, жег кожу, как напоминание. Тонкая полоска вдоль ребер стала глубже, чем вчера, и медленно краснела с каждым ударом сердца. Я прижала ладонь. Огонь под кожей разгорался. Князь зовет. Может, и челобитную примет. Или просто вызывает, чтобы оценить, как товар. Встала. Босые ступни шлепали по половицам. Подошла к рукомойнику. Плеснула студеной воды в лицо. Ручейки потекли по шее, за ворот сорочки, ледяными дорожками между грудей. Я замерла, а холод скользнул туда, где под кожей пульсировало тепло. Что скажу князю? Как объясню, что не хочу замуж за Берского? Оделась тщательно. Платье достала лучшее, темно-синее, с вышивкой, ещё бабушка шила. Ткань легла на плечи тяжело, добротно. Волосы заплела в косу, уложила короной. Пальцы путались в прядях, шпильки выскальзывали. Чтоб не как нищенка, чтоб смотрели как на равную. Я боярышня Явижская, Огнеслава Симаргла.

Пергамент с прошением сунула за пазуху, и лёг он точно поверх вчерашнего прорыва огня. Если князь откажет, то пойду к Совету Волхвов. Но сначала надо пережить эту встречу.

Княжий терем встретил холодом каменных палат. Мраморные полы, золото на стенах. Магические светильники отбрасывали ровный белый свет без копоти. Он лился с потолка сплошным неживым потоком, неуютно. Стражи в медвежьих шапках, с копьями, смотрели сквозь меня. Боярыни и боярышни шуршали шелками, стреляли глазами, шептались за спиной. Я шла по коридору и видела каждый косой взгляд, чуяла их, как иголки в спину.

— Это та самая? Явижская?

— Последняя в роду.

— Говорят, Берский ее пятнадцать лет ждал.

— Ждал бы и дальше, погляди только на неё. Болезненная, бледная. В чем только душа держится.

Я пропустила шепот мимо ушей, но кожа запомнила. Она пекла там, где их взгляды касались меня. На шее, на скулах, на ключицах. Приемная князя встретила закрытыми дверьми, резными, с позолотой. Дубовые листья и медвежьи морды на темном, отполированном сотнями ладоней дереве. Перед ними переминалась толпа просителей. Купцы, бояре, дружинники. Простые женщины с детьми. Ребенок захныкал, и мать шикнула, одергивая платок. Все ждали.

Я встала в конец очереди. Час. Два. Спина затекла, ноги гудели, в висках поселилась тупая боль. Огонь под платьем пульсирует сильнее. Пульс настойчиво отдавался глубоко внизу живота. Я сжала бедра, чтобы унять эту дрожь, но она не проходила. Дар просыпался. — Боярышня Агнесия Явижская? — вынырнул молодой печатник в длинном кафтане. Одежда висела мешком на юном тощем теле, с цыплячьей шеей.

— Князь сегодня не принимает. Оставьте прошение, передадим.

— Но меня вызывали.

— Не принимает, — отрезал он. Кадык дернулся вверх-вниз.

— Оставляйте или приходите завтра.

Я вытащила из-за пазухи свиток. Теплый пергамент, нагретый телом. Печатник взял, даже не глянув. Сунул в ворох других бумаг.

— Это все?

— Да.

Он исчез. Пятки дробно, торопливо простучали по мрамору. Я повернулась идти домой. Вдруг знать зашевелилась. Зашептались громче, заулыбались, закланялись. Расступились, как вода перед носом ладьи. По позвоночнику стекло ледяное, отрезвляющее. Из-за поворота вышел Боярин Олег Берский. Высокий, статный, в темно-зеленом кафтане, расшитом золотыми медвежьими головами. Золото вспыхивало при каждом шаге. Волосы светлые, чуть тронутые сединой на висках. Лицо гладкое, спокойное, с легкой улыбкой, которая не трогала глаз. Он шел не замедляясь, и люди кланялись, расступаясь. Он принимал это как должное, не останавливаясь. Красивый. Властный. Опасный. Я узнала его сразу, хоть и детская память сохранила иначе его лицо. Он увидел меня. На секунду задержал взгляд и свернул со своего пути. Пошел прямо ко мне. Сапоги размеренно стучали по мрамору, неотвратимо. Мелкие бояре замерли, наблюдая. Тишина повисла такая, что стало слышно, как потрескивают магические светильники. Он остановился в шаге. От него пахло хвоей и чем-то металлическим, как от оружия, которое только что наточили. Горький запах ударил в ноздри, прошел по нёбу, и острый привкус остался на языке.

— Агнесия Явижская, — сказал негромко. Не спросил, а утвердил низким, уверенным голосом, который не привык к отказам.

— Да.

— Олег Берский. — Он чуть склонил голову, не как проситель, а как равный, отдающий дань вежливости.

— Рад наконец увидеть вас не в воспоминаниях.

— Взаимно.

Слово вышло сухим, как треск. Язык прилип к нёбу, и я провела им по губам, облизала пересохшие трещинки. Он усмехнулся уголком губ:

— Дерзкая. Это хорошо. Роду Берских нужна сильная кровь жены.

— Я еще не жена.

— Пока. — Он смотрел в упор, без тени смущения. Глаза светлые, почти прозрачные и совершенно непроницаемые. — Но станете. Заручины заключены предками, скреплены кровью и богами. Это не прихоть и не торг. Это закон.

— Закон, который ваш род уже нарушил пятьдесят лет назад.

В его глазах мелькнуло почти уважение.

— Значит, знаете. Хорошо. Значит, не слепая.

Он сделал полшага ближе. Сапоги громко стукнули о мрамор. Я не отступила.

— Мой отец нарушил. — Он на секунду отвел взгляд, посмотрел вбок, на золотую стену. Желваки прокатились под кожей.

— Его трусость на нем.

Он помолчал, беря себя в руки. — Заручины едины, — продолжил Олег, снова глядя мне в глаза.

— Мой дед заключал их с вашим прадедом. Мой отец должен был принять, но не смог. Теперь моя очередь. Я приму. И род наш будет очищен.

— Очищен? — Я не сдержала горькой усмешки. — Ценой моей жизни?

— Силой Симаргла. — Он говорил ровно, без нажима. Голос тек, как вода, обнимающая камень.

— Я приму пламя, и вы не сгорите. Вы переродитесь из пламени. Станете моей женой, хозяйкой дома, матерью наследников. Ваш дар будет жить во мне и в наших детях. Разве это не честь?

— А если я не хочу быть женой человека, чей род убил мою мать?

Олег помолчал. В его глазах не отразилось мук вины, только спокойная уверенность. От этой уверенности нутро скрутило ледяным жгутом, каким скручивает живот перед падением.

— Я не убивал вашу мать. Мне было девятнадцать. Я желал принять огонь. И я готов. Я предлагаю вам не рабство. Я предлагаю союз.

Он протянул мне руку, раскрытой ладонью вверх. Ладонь широкая, пересеченная глубокими, тёмными линиями. Шрамы от ожогов казались белыми, стянутыми и очень старыми. Линии жизни, сердца, судьбы, всё перечеркнуто ими. Ожоги обезобразили кожу, сделали её чужой.

— Подумайте, Агнесия. У вас есть время до пира. Приходите завтра. Посмотрите на меня среди людей. Убедитесь, что я не зверь. А потом решайте. Я не буду торопить.

Моя собственная ладонь стала влажной и холодной. Я почувствовала, как пот проступает между пальцев, как они сами, без приказа, чуть разжимаются, готовясь коснуться его шрамов. Пришлось сжать их в замок за спиной так сильно, что хрустнули костяшки. Он убрал руку, поклонился еще раз и пошел дальше по коридору. Спина прямая, шаг широкий, хозяйский. Придворные снова зашевелились, заулыбались, закланялись.

Сжимая руки за спиной, я смотрела на его удаляющуюся спину. Широкие плечи, узкая талия. Под кафтаном угадывались твердые, живые мышцы. Я продолжала рассматривать его. Губы, скулы, поворот шеи. Примеряясь, смогу ли проснуться рядом, услышать его дыхание на своей коже. И в солнечном сплетении разлилась ровная, почти спокойная уверенность, что смогла бы. Не вздрагивать, не отворачиваться. Просто жить с ним рядом, делить постель, принимать его руки. И от этой мысли мне стало не страшно, а любопытно. И от этого внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, как будто я сделала шаг над пропастью и ещё не знаю, есть ли под ногой земля. Прижавшись спиной к стене, я чувствовала, как мрамор студит даже сквозь платье и сорочку. Лопатки примёрзли к мрамору, а под рёбрами плавился воск. Два жара. Один мёртвый, другой живой. Они встретились в позвоночнике и не могли поделить моё тело. Сердце колотилось на подступах к горлу.

Он не знал о моей челобитной. Думает, пришла по вызову князя. Олег верит в свою правоту. Абсолютно. Как верят в зиму после осени. Но глаза у него не пустые. В них есть тяжелое. Уверенное. Опасное. И красивое. Красивое, как клинок, который держишь и не знаешь, убьёт он тебя или защитит. И эта секунда, когда он отвел взгляд.

— Барышня Агнесия! — подскочил тот печатник. — Вам приглашение на завтрашний пир. Явиться обязательно. Князь велел.

Он сунул мне пергамент и исчез. Плотный, с княжеской печатью. Тот же красный сургуч и оттиск медвежьей лапы. Я развернула приглашение. Всё внутри кричало, что это западня, но если не пойду, то ослушание князю. Я спрятала приглашение. Дар отозвался теплом, разгораясь сильнее. Он бился в груди, в животе, в горле. Везде, где есть кровь. Жар поднялся от ребер к горлу, опалил щеки. Он чувствует. Или зовет. Или предупреждает. Я провела ладонью по лицу. Щеки горели. Глянула на руку, а пальцы дрожали, не от страха, от того, что я не хотела называть. На улице ветер ударил в лицо, выдул княжеское тепло хором. Ветер пах осенью, прелой листвой и дымом. Осень, настоящая осень, без позолоты и мишуры. Я пошла домой. Шла и чуяла его взгляд на своей спине. Даже через стены, даже через толпу в тереме, даже через расстояние, которое уже не имело значения. Он смотрел. Я знала.