Джули Дювер – Невеста пепла (страница 5)

Пергамент под платьем жег кожу. Края острые, как зубы, впивались в грудь. Я держалась за эту боль. Если она есть, значит, я ещё дышу. Если дышу, значит, бегу. В висках горячо застучало, толчками. Кровь поднималась от сердца к голове, как вода в переполненном сосуде. Я вжалась в стену. Брёвна казались студёными, мокрыми. Сырость просочилась сквозь плащ, сквозь платье, добралась до лопаток. Между ними застыло в ожидании удара.

Тишина в переулке стояла такая, что я слышала, как кровь течёт в ушах. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Как пламя рода, тот звук, с которым рассыпалась мать. Позади, в темноте, простонала водосточная труба. Или это шаги. Или ветер. Я хотела обернуться, и шея уже начала поворот, но тело отказалось. Оно знало, что если обернусь, то увижу. Если увижу, то не смогу бежать дальше. Поэтому просто побежала вперед.

Я добралась до дома деда Игната, когда луна уже стояла высоко. Он жил у старого кладбища, в покосившейся избе, пропахшей травами и временем.

А спустя пару часов я кралась назад по тёмным улицам, и ноги гудели от щиколоток до поясницы. Ступни горели, словно по подошвам провели наждаком. В груди щемило привычное сжатие, но тише, терпимее. Сердце держалось. Я шла от деда Игната через ночной город, сжимая под платьем пергамент. Края царапали, напоминали, что у меня есть чем защищаться. Пергамент ездил по ребрам при каждом шаге. Вверх-вниз, оставляя саднящий след.

Дед Игнат долго рассматривал заручины, водил пальцем по строкам, шевелил губами. Палец у него был коричневый от табака, ноготь совсем желтый, треснувший вдоль. Потом он позвал внука. Долговязого парня с быстрыми глазами. Тот вошел, вытирая руки о передник, и от него пахнуло рыбой и солью.

— Сбегай в княжий архив, — велел строго дед. — Найди запись о смерти предпоследней Огнеславы. Пятьдесят лет назад. Должна быть.

— Поздно уже, закрыто все. Завтра с утра, когда писарь придет. У него ключи.

Дед Игнат тяжко выдохнул и с сожалением кивнул:

— Приходи завтра, Агнесия. К полудню. Если записи есть, то внук найдет.

Я поблагодарила и вышла в ночь. Дверь за мной закрылась с глухим стуком. Звук прошел сквозь спину, от лопаток до копчика. Сразу навалилась густая темнота, влажная, как мокрая шерсть. Завтра. Только бы дотерпеть до завтра.

Фонари горели редко. Масло нынче дорого, простым улицам не положено. Только у богатых домов чадили факелы, да из кабаков выплескивался желтый свет на бревенчатые мостовые. Я шла быстро, держась ближе к стенам. Сапоги хлюпали по грязи. Неделю лило, и улицы раскисли, как тесто. Грязь чавкала под подошвами, засасывала каблуки. Город жил ночной жизнью, равнодушный к моей беде. Только бы дойти. Только бы никто не встретился по пути. Переулок сузился. Стены подступили ближе, закрыли небо. Черные, мокрые, все в потеках смолы бревна нависали над головой. Впереди ни огонька, только кружила темень.

Я замедлила шаг. Лопатки свело, и мышцы напряглись сами, раньше, чем пришла мысль. Затылок занемел, как будто чужак приставил холодное лезвие. Волоски на руке зашевелились раньше, чем я услышала шаги. Сзади. Тяжелые. Размеренные. Шаги не прятались. Я рванула вперед бегом, но из темноты навстречу выступили двое, загородив дорогу.

— Барышня, не пугайтесь, — голос ленивый, даже скучающий. — Мы от боярина Берского. Велено доставить с почетом.

— Не пойду!

Я ударила первая, кулаком в лицо. Костяшки хрустнули, обожгло болью. Голова нападавшего дернулась назад, из разбитой губы брызнула кровь. Бинт сорвался, открывая белый шрам миру, как метку сна.

— Больно, — сказал тот без злости, вытирая разбитую губу, которая распухла на глазах. — Да вы не кричите. Все равно никто не услышит.

— Пустите!

Второй мягко, но крепко схватил за локоть, не вырваться. Пальцы сомкнулись, как замок, в тупом давлении, и предплечье онемело. Раздался хруст, но не больно, просто внутри щелкнуло.

— Карета у ворот. Там тепло, мягко. Боярин ждет. Сами пойдете?

— Нет!

Я закричала, и чужая ладонь зажала рот. Только мычание вырывалось сквозь пальцы. Вонь табака и железа мешала вдохнуть. Пергамент под платьем нагрелся еще горячее. Края впивались в грудь, как будто бумага предупреждала меня. Не молчи.

Я лягнула высокого в голень, и сапог глухо стукнул его по кости. Он охнул, выругался сквозь зубы, но хватку не ослабил. Только дернул меня сильнее, и плечо прострелило болью. Сустав с мокрым хрустом дернулся вперед. Я закусила губу, и рот мгновенно наполнился железным привкусом. И вдруг свет. Сзади, из-за поворота, выплыло маслянистое пятно. Факелы на карете. Черная, тяжелая, и пара вороных, холеных лошадей. Копыта неторопливо месили грязь. Карета остановилась в двух шагах. Лошади всхрапнули, мотнули головами. Дверца беззвучно открылась, как открывается крышка гроба. Резкий поток сухого воздуха вырвался из кареты. Внутри неё мерцала тень. Высокая, широкая в плечах. Сидела неподвижно. Смотрела. Тяжелый, цепкий, как удар под дых, взгляд скользнул по нападавшим, по мне, по моим рукам, по лицу. Замер. На мне. Я не видела его лица, но кожа запылала. Словно эта тень знала обо мне то, чего я сама о себе не знала. Нападавшие застыли. Высокий перестал дышать. Я слышала, как сиплый воздух застрял у него в горле. Явно главарь вгляделся в герб на дверце. Побелел. Даже в темноте стало видно, как отлила кровь от его лица и кожа стала серой, как зола. Дернул второго за рукав. — Это его карета, — шепнул сипло. — Уходим. Быстро.

— Но боярин велел...

— Заткнись. Уходим, пока не поздно.

И в ту же секунду они растворились. Слились с тенями, исчезли, будто их не было. Только грязь всхлипнула напоследок. Я осталась одна. Смотрела на карету. Та стояла неподвижно. Тень внутри тоже не шевелилась. Только пламя факелов дергалось на ветру, а герб на дверце то вспыхивал, то гас. Карета тронулась и поехала дальше. Медленно, тяжело, колеса скрипели по грязи, проворачивались в жиже, разбрызгивая черное. И скрылась за поворотом. Еще несколько секунд слышался стук копыт, потом и он стих.

Я стояла, хватая ртом студёный, с привкусом гнили воздух. Сердце колотилось в горле. Руки тряслись. Костяшки саднили, с них капало красным в грязь. Кто это был? Кто в карете? Я побежала, не разбирая дороги. Сапоги скользили, ветки хлестали по плащу, дышать было нечем. В груди жгло, как будто там, за ребрами, раскачивался горячий шар. Неожиданно ветка хлестнула по щеке, и струйка холодной воды потекла за шиворот, потом защипало. Остановилась, лишь когда кончились силы. Воздух врывался в легкие рывками, горло саднило. Я согнулась пополам, уперлась ладонями в колени. Руки ходили ходуном. Ноги подкашивались.

Огляделась. Незнакомый переулок. Чужие дома. Ставни закрыты, ни огонька. Где я? Пошла наугад. Ноги сами несли, без приказа. И вдруг вышла на пустую площадь. Передо мной высился княжеский терем. Темная громада с горящими окнами. Совет магов заседал допоздна. Окна горели жёлтым, так уютно и недоступно. Теплый свет падал на мокрые камни мостовой, растекался медовыми лужицами. А у ворот, сбоку, стояла карета. Черная. Тяжелая. Та самая. Герб на дверце тускло блестел в свете факелов. Я подошла ближе. Факелы у ворот горели ярко, хотела разглядеть герб на дверце. Копье на щите. А под ним дерево с корнями, свисающими вниз, и ветвями, стремящимися вверх. Три мира воедино. Корни, ствол, крона. Я посмотрела на герб еще раз. Это не просто родовой знак. Это знак власти. Старой власти. Внутри кареты было темно и пусто. Возница дремал на козлах, укутавшись в старый тулуп, из серой овчины. Я всё стояла, глядя на герб. Копье и дерево. От них веяло холодом, как от всего, что выше местных мелких распрей. Потом коснулась пальцами дверцы. Гладкий, как лёд, лак. Под пальцами остались разводы и грязь с моих рук отпечаталась на черном. Кто ты? И почему не вмешался? Ветер дернул подол. Холодно. Тяжёлое платье, мокрое от грязи, прилипло к ногам. Вода потекла по спине холодными ручейками. Я развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом, прочь от хором, прочь от кареты, прочь от этого взгляда, который до сих пор щипал кожу. Горячо, сухо горела скула, как после ожога. Я провела рукой, но кожа обычная, не красная. Но жар сидел под кожей и не уходил.

Дома я заперла дверь на засов. Прислонилась спиной к дереву, сползла на пол. Ледяной, жёсткий пол, ни половика, ни ковра. Шершавые доски прижались к спине острыми краями. Тихо. Только кровь толкается в виски и в кончики пальцев, горячая, быстрая. Стянула плащ. Платье. Сорочку. Мокрая шерсть липла к пальцам, не хотела сниматься. Рукава выворачивались наизнанку, воротник треснул. Глянула на грудь. Туда, где под платьем лежали Заручины с Берским. На коже остался красный след. Яркий, как ожог, но не болел. Тонкая полоса под грудью, вдоль рёбер. Там, где пергамент касался кожи. След пульсировал в такт сердцу, то ярче, то бледнее. Я дотронулась. Горячо. Палец скользнул по красному следу. Гладкому, но горящему огнём.

Он просыпается. Я смотрела на отметину и не знала. Радоваться или бояться. Полоска огня медленно гасла, уходила вглубь, под ребра. Но тепло осталось. Оно тихо пульсировало в груди, ровно, как второе сердце. Я сидела на полу. В одной сорочке. С пергаментом в руке. С отметкой дара на груди. За окном ни звука. Только ветер скреб веткой по слюде. Шшш, шшш, шшш. Как дыхание. До рассвета оставалось несколько часов. Я не лягла спать. Не смогла. Села у окна ждать утра. А завтра пойду к деду Игнату узнать про архив. Мне нужны записи, которые решат, буду ли я жить или сгорю. Если суженый по заручинам не истинный и его не выберет мой огонь? Низ живота сжался сладко и тоскливо, потому что тело знало, что руки истинного будут такими, от чьего прикосновения перехватит дыхание и подогнутся колени. От этой мысли пальцы дрогнули на коленях, и я замерла, испуганная тем, как сильно хочу это узнать. Каково когда огонь не убивает тебя. Когда ты не одна в этой горящей клетке. Я ещё не поняла, кто он, истинный, но тело уже ждало. Кожа помнила тот холод, который обжёг сильнее пламени.