Джули Дювер – Невеста пепла (страница 4)

— Чего хотел? — Агафья высунулась из подсобки, держа в руках горшок с землёй. Передник измазан и под ногтями чернело.

— Заручины вспомнили. Берские.

Она присвистнула сквозь щербину в переднем зубе.

— Богатый род. Сильный. Радоваться надо.

Я посмотрела на нее. Долго. Не мигая. Радоваться. Тому, кто стоял в пепле моей матери и считал годы до моего совершеннолетия. Тому, чей взгляд я чувствовала на себе, даже сквозь стены, даже сквозь сны последние пятнадцать лет. Тяжёлый. Холодный. С приговором.

— Нечему, — сказала тихо. Голос не дрогнул. Я специально сцепила зубы, чтобы не дрогнул.

Потом поймала себя на мысли, которая тут же обожгла стыдом. А что, если согласиться? Что, если Олег не чудовище? Что, если я смогу. Мысль оборвалась, потому что в ней пряталась правда. Та, от которой тошнило. Я хотела, чтобы он решил всё за меня. Хотела перестать выбирать и просто плыть по течению. Неужели хотела стать его женой. В горле встал горячий ком, и я сглотнула его вместе с этой мыслью. Агафья недолго выдерживала мой взгляд, потом отвела глаза. Поняла. Она всегда понимала больше, чем говорила, молча пожала плечами и скрылась. Горшок стукнул о столешницу, земля мелко и сухо, как пепел, посыпалась на пол. Как тогда.

Я поднялась по лестнице. Старые ступени всегда скрипели, особенно громко пятая снизу. Я наступала на неё по привычке и каждый раз вздрагивала. Скрип тонкий, как затянувшийся крик, входил под кожу. Князь сдержал слово. Дом был наш. От бабушки остался запах лаванды в сундуках и вечно скрипящая пятая ступень. Под ней, в лавке, пахло мокрой землёй и срезанными стеблями. А наверху, в моей комнате с трещиной на потолке, пахло только мной и пеплом из снов. Своё.

Заперла дверь, и засов вошел в паз с глухим стуком. Металл лязгнул, вставая на место. Я привычно проверила дважды. Дёрнула засов туда-обратно. Закрыто. Прислонилась спиной. Между лопатками заныло — тягучая, знакомая боль, какая живёт в костях, когда слишком долго держишь страх в себе. Но сейчас она пришла без причины. Или причина в княжьем свитке, который лежал на столе внизу. Дерево было холодным даже сквозь платье.

Четырнадцать дней.

Подошла к сундуку. Откинула крышку. Давно не смазанные петли вскрикнули. Резкий, как заусенец, который не можешь оторвать, визг резанул по ушам. Бабушкины платки, старые письма, грамоты. Пахло лавандой и пылью. И ещё сухим, ломким, тем, что не назвать, потому что язык не знает слов для запаха прожитых лет. В углу, под идолом Симаргла, висела засушенная ветка полыни. Бабушка повесила её в тот день, когда мы пришли сюда. Сказала: «От пепла». Я не спрашивала, от какого. Порылась в сундуке и нашла пожелтевший пергамент старых Заручин. Развернула. Края в бурой кайме, то ли от времени, то ли от сырости. Пергамент сухо хрустел под пальцами, как осенний лист. Я перечитала. Раз. Другой. Третий.

«...в случае неисполнения обязательств одной из сторон — виновный род лишается права на дар навсегда...»

Лишается. Отец Олега не принял дар. Он нарушил. Навсегда. Значит, его род не имеет права. Я прижала ладонь к губам. Пальцы дрожали. Есть шанс. Есть. Мизерный. Маме не помог, её всё равно принудили, но огонь не пошёл. Я свернула пергамент. Сунула за пазуху.

Холодный свиток лёг на грудь, шурша ломаными краями. Я провела по нему пальцем, и подушечка занемела. Слова отнимали тепло. Края кололи кожу сквозь ткань сорочки. Острый край улики царапнул ключицу, почти незаметно, но больно, и я вспомнила, что жива. Пока. Я прижала ладонь сверху, чтобы унять дрожь, и поняла, что грамота греется от тела. Медленно, нехотя, будто живая. Тело. Я вдруг осознала его целиком. Рёбра, под которыми колотилось сердце, ключицы, прижимавшие бумагу пальцы, живот, в котором завязался холодный тугой узел. Всё это моё, и всё это может сгореть. Я прижала лист сильнее.

Мне нужен тот, кто подтвердит, что род Берских нарушил. Волхв, который видел смерть бабушкиной сестры. Или старые бояре, кто помнит тот позор. Или хотя бы тот, кто объяснит, как это правильно подать князю.

В памяти всплыл старик, который жил на окраине града. Друг рода, как говаривала бабушка. Дед Игнат. Я была у него пару раз, когда бабушка уже не могла сама ходить к нему. Кроме него мне идти больше не к кому. Пусть тогда лучше князь выберет другой род, а не Берских.

Надо ещё сходить к князю с челобитной. Не хочу к тому, кто держал руки в пепле моей матери и смотрел на меня как на вещь, которая перейдёт ему по наследству.

Я замерла. Стояла посреди комнаты, прижимая пергамент к груди, и смотрела в стену. На стене скользили тени от веток за окном. Голые, черные, дрожащие. Они медленно шевелились, будто пальцы, которые тянулись ко мне. Пальцы, у которых нет тела, и я знала, чьи они. Нужно призвать совет родов. Против Берских. Против Олега, который пятнадцать лет ждал. Который считал дни. Который смотрел на меня через пепел матери.

Он убьёт меня, если узнает. Убьёт. Беззвучное слово вскипело в голове приговором, твёрдым, как камень. Не «может убить». Убьёт.

Олег. Я помнила его обожжённые, в шрамах руки, которые дрожали над пеплом. Я помнила его слёзы, как они текли по щекам, попадали в трещины на губах. Тогда он плакал. Сейчас уже требует. Между пальцев, сжимающих подол, вниз по животу скользнула холодная тянущая мысль. Каково быть его женой? Ложиться с ним в постель, чувствовать эти шрамы на своей коже, называть мужем того, на руках кого пепел матери. Что сломалось в нём за эти пятнадцать лет? Или он всегда был таким? Я посмотрела на дверь. На засов. На темное окно затянутое слюдой, мутной, в трещинах. Они шли от центра к краям, как паутина, и в каждой дрожал отблеск серого неба. В них застряла старая, черная грязь. Смотрела и вспоминала, сколько раз пыталась её отмыть. Сколько раз сдавалась.

Он узнает. Обязательно узнает. У него везде глаза. Значит, нельзя ждать. Я подошла к окну. Прижалась лбом к холодной слюде. Дыхание оседало на пластинах мутным паром. Он расплывался, затягивал трещины белым, на секунду делал слюду прозрачной, и я видела улицу. Потом пар оседал, и улица исчезала. Оставались только трещины и грязь. На улице уже смеркалось. Осенний вечер спускался быстро, факелы у ворот еще не зажгли, внизу почти никого. Сейчас. Пока не стемнело совсем.

Накинула темный, неприметный плащ. Колючая, старая шерсть пахла молью и бабушкиным сундуком. Плащ казался тяжёлым — её памятью. В нём бабушка ходила на тот обряд. В нём она выхватила меня из рук чужого боярина. Я вдохнула знакомый запах полыни, дыма, старости. Глотнула его, как воду перед прыжком. Сунула за пазуху еще несколько родовых бумаг, так, на всякий случай. Деньги. Прицепила маленький бабкин нож на пояс. Гладкая рукоять, теплая от того, что лежала у печи, скользнула в ладонь. Нож лёг, как свой. Бабушка учила меня держать его. Не как оружие, как продолжение руки. «Пригодится», — сказала тогда. Я не спрашивала для чего.

Оглядела комнату. Кровать с мокрой сбившейся простыней. Стул с золотым гребнем. Трещина на потолке. Вернусь ли? Вопрос повис в воздухе. Я отвела глаза. Не хотела знать ответ. Или боялась, что ответа нет.

Выдохнула. Воздух вышел короткими, рваными толчками. В горле вязко пересохло, как после долгого крика, которого никто не слышал. В животе повис плотный холодный ком. Он лежал под рёбрами и не двигался. Я попробовала дышать глубже, но не помогло. Тогда я перестала пробовать. Спустилась в лавку. На пятой ступени скрип показался громче обычного. Я остановилась, прислушалась. Тишина. Только сердце в ушах.

— Агафья, — сказала негромко. — Я уйду ненадолго. За товаром новым. К вечеру вернусь.

Агафья кивнула, не отрываясь от горшков:

— Иди-иди. Запирать не буду.

— Запри. Я через черный ход.

Выскользнула во двор. Темнота. Пахнуло дымом. Запах прелой листвы заполнил ноздри. Я втянула его полной грудью, и боль в горле отступила. В конце улицы надрывно лаяли собаки, почти выли. Дальше, за забором, на главной улице, громыхали телеги, слышно, как перекликаются торговцы, сворачивая лавки, как визгливо женщина зовет загулявшего мужа, устало и привычно.

Город жил. Шумный, потный, усталый, не замечающий мою тень, скользнувшую вдоль стены. Я шла быстро, вжимаясь в стены. В городе у ворот горели факелы, гремели ставни, пели пьяные песни за поворотом. Но в переулке было тихо. Слишком тихо. И на углу, у водосточной трубы, я остановилась.

Чужая тень отделилась от стены. Она тихо перетекла из одного положения в другое, как вода, как дым, как то, что не имеет костей. Человек. Он стоял молча и смотрел в мою сторону. Темно, лица не разобрать. Но я кожей чуяла его взгляд. Тяжелый. Цепкий. Как рука, опущенная на плечо. Взгляд скользнул по лицу, по шее, задержался на ключицах. Я знала, что он смотрит туда, где лежал пергамент. Не видела, но точно знала. Кожа под плащом стала горячей. Олег узнал? Уже? Я сделала шаг назад. Каблук громко стукнул о булыжник, как выстрел. Резкий звук разлетелся по переулку. Я вздрогнула от этого звука, от того, что он нарушил тишину, которую нужно хранить. Тень не двинулась. Я не видела его лица, но кожа запылала.

Сделала еще шаг назад. Потом развернулась и быстро пошла, почти бегом, в переулки, где уже меня точно не разглядеть. Юбка путалась в ногах. Плащ цеплялся за выступы бревен. Дыхание сбилось на третьем шагу. Рот открылся сам, и я ловила воздух, как рыба, выброшенная на берег. Горло драло от холода, от страха, от того, что я не могла дышать носом, потому что носом я дышала бы слишком громко. Сердце ударило в рёбра. Раз, другой, третий. Я чувствовала каждый частый, неровный удар, как будто внутри билась птица.