Джули Дювер – Невеста пепла (страница 3)
Сейчас, спустя пятнадцать лет, я знаю, что это. Он запоминал. Он считал. Он уже знал, что я буду принадлежать ему. По праву. По крови. По заручинам. Но тогда, в пять лет, я не понимала этого. Я просто почувствовала холод. Он шёл от его глаз, такой лютый мороз, что заболел живот.
Я отвернулась и прижалась к бабушкиной руке. Уткнулась носом в жесткую шерсть платка, которая пахла дымом и сухой полынью. Полынь. Горькая. Пахла так же, как пепел матери, когда он осел у меня на губах и я попробовала его языком, сама не зная зачем. Горький. Сухой. Как этот день.
---
...Я открыла глаза.
Потолок. Знакомый, с трещиной в углу. Серое пятно сырости расползлось от угла к центру за зиму. Своя комната. Своя кровать. Простыня была мокрая. Подушка мокрая. Ткань липла к шее, к спине, к сгибам коленей. Пот медленно стекал по позвоночнику. Холодно, как чужой палец. Глухо ныло между лопатками, тяжело, как будто там, под кожей, лежал камень, который ворочался всю ночь и никак не мог улечься.
Сердце билось в горле, и я чувствовала вкус. Железо. Пепел. Страх. Вкус пепла все ещё лежал на языке, горький, сухой, и не сглатывался. Сухой, шершавый язык прилип к нёбу. Руки тряслись. Пальцы мелко дрожали, не слушались.
За окном ещё темно. Но край неба уже серел. Я смотрела на этот блеклый свет и думала. Он сейчас тоже спит? Ему снятся мои сны?
Я села. Свесила ноги с кровати. Половицы под босыми ступнями казались не просто прохладными, а студёными, как камень в тени. Подошвы прилипли к дереву. Одна доска знакомо скрипнула, всегда в одном и том же месте. Она скрипела здесь всю мою жизнь. Как и страх. Рядом с кроватью, на стуле, лежал золотой гребень. Бабушка положила его туда пятнадцать лет назад, в первый же вечер. Сказала:
— Пусть рядом спит. Может, огонь услышит, что дома.
Я протянула руку. Провела пальцем по зубцам. Холодный. Всегда холодный. Но сегодня он обжёг. Не жаром, опять лишь холодом. Как приговор. Металл не помнил маминых рук. Или помнил, но не хотел отдавать тепло. Никому. Двадцать лет мне через месяц.
Если не выпустить огонь, то останусь больной навсегда. Род прервется. Болезнь уже близко. По утрам немеют кончики пальцев, а иногда в груди замирает, будто сердце забывает, как биться дальше. Если отпустить, то чужой род должен забрать половину огня. Иначе сгорю, как мать.
Мать сказала, что истинный не тот, кто владеет, а тот, кто горит с тобой. Олег не сгорел. Он выжил. Он остался. Шрамы от ожогов стянули ему руки, но он остался. Значит, он, возможно, не истинный, но он так не считал.
Я сидела на кровати. Тяжелый, равнодушный гребень лежал на ладони. Я вспомнила, как мать расчесывала мои волосы этим гребнем. Медленно, от корней к концам, приговаривая: «Пусть огонь в тебе спит, но не мерзнет». Я не понимала тогда, о чём она. Понимаю сейчас. Слишком поздно. За окном медленно наливался светом край неба. Далеко, у реки, прокричала первая птица. В дверь постучали.
— Барышня Агнесия! Просыпайтесь! Там от боярина Олега Беренского человек приехал. Дары привёз. С самого рассвета дожидается.
Голос служанки такой отвратительно бодрый. Не знающий про пепел во рту, про взгляд, который запомнил меня пятнадцать лет, про приговор, который ждал рассвета. Я не ответила. Смотрела на дверь, на старую, медную, с зелеными пятнами задвижку. Задвинута. Задвинута. Но ненадолго.
Пятнадцать лет он ждал. Пятнадцать лет он помнил пепел матери на своих руках и мое лицо в проеме дверей. И все эти годы он скорее думал не о том, как она сгорела. А о том, что он имел право на ее огонь. И не получил. И теперь я последняя. Последняя, кто может дать ему это право. Или отказать.
Я положила гребень обратно на стул. Поднялась. Мокрая простыня сбилась на кровати, скрутилась жгутом. Я уловила запах, когда шевельнулась. Свой. Ночной. Пот, страх и ещё то, чему нет названия. Так пахнет клетка, когда зверь знает: сегодня его выпустят.
Рассвет уже тронул край неба. Свет розовый, потом золотой, потом белый. Ветка яблони за окном качнулась от первого ветра, стукнула мокрой листвой по стеклу. Мокрой. Ночью был дождь. Я не слышала. Сон забирал всё, даже дождь.
Я стояла посреди комнаты. Руки перестали дрожать. В груди сжался то ли страх, то ли другое. Как будто там, под рёбрами, разжался чужой кулак. Медленно. Нехотя. Пора.
— Барышня Агнесия! — снова позвали из-за двери.
Я подошла, положила ладонь на задвижку. Медь стала тёплой, нагреваясь от моей ладони.
Пора. Я отодвинула засов.
Глава 2
Я знала, что сегодня случится беда. Знала с того момента, как проснулась и не услышала пения птиц за окном. Запах сырой земли и увядающих лепестков, такой тяжелый, сладковатый, с гнильцой вползал в ноздри, оставался на языке. Будто каждый лепесток дышал умиранием. Так пахнут цветы, которые перестояли в воде дольше нужного.
Я разбирала корзину с поздними астрами. Княжеский двор заказывал букеты к осеннему празднику, и заказов набежало столько, что руки не успевали. Стебли скользили в пальцах, оставляя зеленые полосы на белом. Мои пальцы, обмотанные бинтами, путались в стеблях, но я привыкла. За пять лет в своей лавке научилась работать не глядя. Руки помнили каждое движение. Обрезать шип, убрать нижний лист, подровнять стебель под угол.
Грудь медленно и вязко сдавило, как если бы невидимая ладонь обхватила сердце и начала сжимать, не спеша, со знанием дела. Я оперлась о стол, переждала. Острый, неструганый край столешницы привычно врезался в ладонь. Дар напоминал о себе каждый день. То нехваткой воздуха, то паникой, то снами, где мать звала за собой. В такие минуты мир сужался до точки. Только вдох, только выдох, только пальцы, вцепившиеся в дерево. Я переключила внимание на край столешницы под пальцами. Шершавый, в занозах, единственное, что держало на земле.
Сегодняшняя ночь показалась особенно тяжелой. Сухой, редкий вкус пепла всё ещё стоял в горле и не сглатывался.
— Барышня Агнесия! — густой, грудной голос Агафьи донёсся из подсобки. Она всегда говорила так, будто командовала ротой. — Там к вам! Из княжьей канцелярии!
Я обернулась. Поворот вышел резким и шея хрустнула. Позвонки сухо щёлкнули, отчётливо, как ветки под ногой. Молодой парень в кафтане с княжеским гербом стоял в дверях и переминался с ноги на ногу. Его сапоги оставляли мокрые следы на половицах. Синий свиток мял в руках. Его взгляд скользнул по лицу, задержался на груди, и он сразу отвел глаза.
— Боярышня Агнесия Явижская?
— Да. — Голос сел, и пришлось прочистить горло.
Посыльный протянул пергамент, и его щеки полыхнули румянцем. Синяя и красная печать. Княжья. Жирный, нетронутый сургуч блестел в сером утреннем свете. Я смотрела, как красная печать нехотя перетекала в синюю. Свет от окна падал на сургуч, и в этом свете печать казалась каплей крови. Застывшей. Готовой пролиться. Я не брала. Руки приросли к столу. Не бери. Если не возьмёшь, то ничего дурного не случится.
— Берите, боярышня. Мне ответ нужен.
Парень переступил с ноги на ногу, и сапоги противно скрипнули. Щёки его всё ещё горели. Моя рука отделилась от столешницы сама. Пальцы обхватили свиток. Пергамент был тёплым, нагретым от чужой ладони. Взяла. Сломала печать и сургуч хрустнул, крошки посыпались на пол. Начала читать. «Четырнадцать дней». Буквы плыли. Чернила расползались перед глазами. Строчки двоились, троились, ломались.
«...род Беренских... боярин Олег Всеславич... требует исполнения заручин... брачный договор пятидесятилетней давности... срок ответа — четырнадцать дней...»
Четырнадцать дней. Цифра ударила под дых. В живот, туда, где страх живёт без слов. Черная, жирная, с кляксой на конце цифра впилась в глаза. — Баярышня? Дурно вам? Парень подался вперед. Сапоги долго, протяжно, как стон, скрипнули и вернули душу в гостиную.
— Нет.
Я выпрямилась. Плечи развела. Подбородок запрокинула вверх. В носу защипало. Я сильно, до скрипа сжала зубы. Вздохнула. Разжала. Сглотнула ком, который подкатил к горлу. Не сейчас, не при нём. Никогда.
Подошла к столу, поставила подпись. Перо резко царапнуло по пергаменту. Один взмах, и всё. Ровно, деловито, как подписывала счета за цветы.
— Все?
— Все.
Колокольчик над дверью звякнул. Потом еще раз, уже слабее, затухая. Посыльный ушел, а я всё ещё чуяла его плотоядный взгляд. Между вторым и третьим ударом сердца ждала третьего звяка. Его не случилось. Тяжёлая, с привкусом железа вернулась тишина. Я стояла и слушала, как затихает звон. Три удара сердца. Пять. Десять.
Застыла посреди лавки. Астры, хризантемы, запах осени. Лиловый, скрученный по краям лепесток астры оторвался и упал на пол. Медленно, кружась, будто не хотел касаться земли. Я следила за ним и думала. Это я. Это я сейчас. Потом глянула на свои руки. Бинты в зеленых разводах, а под ними спрятаны старые отметины шипов. Тонкие полоски шрамов белели на сгибах пальцев, как нити, как следы, которые никто не видел, но которые ныли перед дождём. Сейчас они ныли.
Четырнадцать дней. А потом месяц до пробуждение дара. Месяц, чтобы найти выход. Или сгореть.
Тишина в лавке стояла густая, вязкая. Холодный, неподвижный воздух не двигался, будто лавка выдохнула и забыла вдохнуть снова. Только муха билась в окно, жужжа надсадно, с перерывами. Рвалась наружу, не понимая, что между ней и свободой есть прозрачная стена. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Стена. Как и мои четырнадцать дней.