Джули Дювер – Невеста пепла (страница 2)

Мать смотрела на него. Свет разгорался все сильнее, ярче, невыносимее.

— Давай, — повторил Олег. — Я держу. Я не уйду.

Огонь под кожей матери заметался. Он рвался наружу. К его рукам, к его ладоням, к его готовой принять крови. Но не шёл. Олег стоял, протянув руки. Свет бил из матери, жег ему лицо, руки, грудь. Одежда начала тлеть. Запахло паленой шерстью. Волосы на висках затрещали, скручиваясь в чёрные колечки. Он не отступал.

— Приди! — закричал он. — Я здесь! Я приму! Приди!

Огонь заметался сильнее. Он бился изнутри о кожу матери, искал выход, но не находил. С каждым ударом он становился ярче, горячее, отчаяннее. Мать закричала. Крик пошел высокий, тонкий, переходящий в хрип. Олег рванулся к ней, обхватил руками, прижал, пытаясь принять огонь через касание, через кожу, через кровь.

— Иди ко мне! — орал он. — Иди!

Огонь жег его. Прожигал рубашку, кожу, мясо. Волдыри вспухали на предплечьях, лопались, из них сочилась влага. Олег шипел от боли, но не отпускал. Держал. Сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти ударил в ноздри. Он её не отпускал. Я видела его красные руки. Они вжимали маму в него так сильно, будто он хотел забрать её внутрь себя. Мне стало страшно. Он смотрел на маму не как на человека, а как на вещь. Как на огонь, который должен быть его. Я не знала таких слов тогда, сейчас понимаю. Но животу тогда холодно. Так холодно, будто я проглотила лёд. А огонь не шел.

Он не мог прорваться наружу. Время ушло. Пять лет назад, когда матери было двадцать, дар должен был проснуться, но не проснулся. Он умер тогда, внутри нее. А сейчас его пытались воскресить, и тело матери стало могилой, из которой огонь не мог выйти.

— Не могу, — прохрипел Олег. — Не идёт. Почему не идет?!

Великий Волхв побелел:

— Время упущено! Пять лет назад нужно было! Сейчас огонь замкнется внутри!

— Нет! — Олег тряс мать за плечи. — Давай! Иди ко мне! Иди!

Мать смотрела на него. В ее глазах не было боли. Только усталость. И странный покой.

— Ты хороший, — прошептала она. — Ты правда хотел. Я вижу.

— Я не хотел! — выкрикнул Олег. Слезы текли по обожженным щекам, попадали в трещины на губах. — Я хочу! Я сейчас хочу! Прими меня! Дай мне принять!

— Не могу, — голос матери слабел. — Огонь не идет, потому что ты хочешь владеть, а надо гореть.

Свет под кожей пульсировал. Раз, другой, третий. Быстрее. Еще быстрее. Грудная клетка матери ходила ходуном. Ребра проступали сквозь платье, как у загнанной птицы. Олег прижимал ее к себе, плакал, орал, тряс. Все бесполезно. Огонь жег его, калечил, убивал, но не переходил. Не мог.

— Сгореть? — повторил Олег. — Что значит сгореть? Я не хочу гореть! Я хочу владеть огнем! Я имею право! По крови имею! По заручинам!

Мать покачала головой.

— Не владеть, гореть. Вместе. — Шепот совсем тихий. Из уголка губ потекла розовая от лопнувших сосудов слюна. — Один огонь на двоих, тогда не сгоришь...

— Я не понимаю! — закричал Олег. — Я не понимаю, что ты говоришь!

— Поймёшь, когда придёт твоя... — мать повернула голову. Посмотрела на портьеру. На меня.

Я видела её лицо крупно, как в окне. Ресницы слиплись от пота. На верхней губе алела капелька крови. И глаза. Они были не белые, не красные, а золотые. Как тот свет, что тёк по её венам.

— Мама, — прошептала я.

Она улыбнулась.

— Не бойся. Огонь Симаргла, он один на двоих.

Я зажмурилась. Тишина. Потом звук — ш-ш-ш-ш-ш — и сразу хлоп. Короткий, как лопнувший бычий пузырь.

Я открыла глаза. Мать стояла в руках у Олега. Целая. Свет погас. Она повернулась ко мне. И рассыпалась.

Пепел оседал на камни медленно, нехотя, пылью, в которую превратилось белое платье, руки, лицо, улыбка. Она падала на Олега, покрывала его с головы до ног. Серая взвесь стояла в воздухе, оседала на свечах, на шубах бояр, на золотой гривне князя.

Олег упал на колени. Руки все еще держали пустоту, в которой только что было ее тело. Он смотрел на пепел на своих ладонях.

— Не принял, — голос Великого Волхва был мертвым. — Время ушло. Огонь не смог прорваться наружу. Сгорела.

Тишина в зале стояла такая, что уши закладывало. Свечи перестали дёргаться. Пламя вытянулось в ровные столбики, будто воздух умер. Князь поднялся с кресла. Подошел к пеплу, остановился в шаге. Снял шапку.

— Упокой душу ее, Симаргл, — сказал негромко. — Прими огонь, что не нашел выхода.

Помолчал. Повернулся к волхву:

— Где девочка?

Волхв указал на портьеру:

— Там. Пряталась все время.

Князь шагнул ко мне. Я зажмурилась, вжалась в стену. Камень холодил спину даже сквозь платье.

— Выходи, — голос не злой. Усталый. — Не трону.

Я не двигалась. Князь дернул портьеру сам. Кольца взвизгнули по карнизу. Я стояла перед ним, совсем маленькая, в мокрых штанишках, с трясущимися губами. В руке все еще зажат леденец, он растаял и липкий сок испачкал всю ладонь. По ногам потекло сначала теплое, а потом сразу холодное. Князь смотрел долго. Потом обернулся к старому боярину:

— Забирай. Вырастишь. Через пятнадцать лет она понадобится твоему роду.

Боярин шагнул вперед. Лицо серое, руки трясутся. Протянул ко мне ладонь.

— Пойдем, девочка.

— Не отдам!

Голос ударил со стороны дверей. Резкий, женский, с хрипотцой. Бабушка. Она вошла в зал, такая маленькая, сухонькая, в темном платке. Шла быстро, не глядя на расступающихся бояр. Каблуки выстукивали по камню, цок-цок-цок, как гвозди забивали. Подошла ко мне, заслонила спиной.

— Не отдам, — повторила. — Княже, слово молвить дозволь.

Князь нахмурился, но кивнул. Бабушка выпрямилась. Плечи развернула, подбородок задрала, и из маленькой старухи вдруг стала выше на голову. Голос зазвенел:

— Тридцать пять лет назад моя старшая сестра сгорела. Из-за его подлости. — Она ткнула пальцем в отца Олега. Тот побелел еще сильнее, но промолчал. — Она была первородной кровью. Главной ветвью. Истинной Огнеславой. Когда она сгорела, то огонь ушел. Потому что некому было принять.

Бабушка перевела дух. Грудь ходила ходуном под тёмным платком.

— Моя дочь — из младшей ветви, не огненной, из запасной. В ней огонь спал, потому что должен был спать. Потому что настоящий огонь сгорел тридцать пять лет назад. А то, что вы пытались разбудить сегодня, это даже не искра была. Тень искры. Отблеск.

Великий Волхв слушал, не перебивая. Лицо задумчивое.

— Если её забрать в чужой род, — продолжала бабушка, — если растить под рукой тех, кто погубил нашу кровь, то огонь никогда не проснётся. Он спрячется так глубоко, что и тень его не найдёте.

Она повернулась к князю:

— Княже. Оставь девочку мне. Я выращу ее в нашем роду. Когда придет срок, через пятнадцать лет, она сама сделает выбор. Примет огонь или нет. Но если его будут пытаться вырвать силой, как сегодня, то он сгорит, даже не родившись. И род Огнеслав прервется навсегда.

Князь молчал долго. Смотрел на меня. На бабушку. На пепел матери, все еще лежащий на камнях. Ветер от дверей качнул серую пыль, и она поплыла над полом, закрутилась маленькими вихрями. Потом кивнул.

— Будь по-твоему.

Отец Олега дернулся:

— Княже! Заручины! Род должен.

— Заручины твой род нарушил тридцать пять лет назад, — оборвал князь. — Не тебе о них напоминать.

Боярин заткнулся. Зубы клацнули, так резко он захлопнул рот. Князь шагнул к волхву, взял из его рук золотой гребень. Мамин гребень, еще теплый, еще хранящий запах ее волос. Протянул бабушке.

— Передашь, когда придет срок. Пусть огонь сам решит, кому гореть.

Бабушка приняла гребень. Поклонилась низко.

— Спасибо, княже.

Она взяла меня за руку. Пальцы у нее были сухие, горячие, как птичья лапка. Повела к выходу. У дверей я обернулась.

Олег все еще сидел на коленях в пепле матери. Смотрел на свои обожженные руки. Он перебирал ими воздух. Медленно, беззвучно, будто учил пальцы новому языку. В груди ёкнуло, не в сердце, глубже, там, где рёбра сходятся, где боль не должна жить. Но она тлела. По лицу Олега текли слезы. Капли пробивали дорожки в серой пыли, осевшей на щеках. А потом он поднял голову. Посмотрел на меня. И в этом взгляде не было горя. Не было жалости. Ни ко мне, ни к себе. Было совсем другое. Холодное. Тяжелое. Как дверной засов, который задвигают изнутри.