Джули Дювер – Меченая кровью (страница 3)

– Ты мне не мать. Маринкой командуй.

– Схватить это ведьмино отродье и в храм. В огнь.

Топнув ногой завизжала Любавка. Волхв кашлянул привлекая внимания. Седые патлы неопрятными космами свисали до плеч. Он гордо выпрямившись стоял в дверях и упивался властью княжим тереме. Кивком отдал приказ и служки схватив меня за руки поволокли в храм. Я выла белугой и вырвалась. Упиралась ногами. Падала на пол. Не помогало. Выволокли на двор. Анютка стремглав кинулась на поиски отца. Он не поможет. Князь всегда на стороне Любавы. Проверка огнём, казнь ведьмы. Мало кто смог пройти её и остаться целым. Любавка довольная, важно шествовала сзади. Наслаждаясь моим страхом и мучениями.

В храме служки напустили дыму. Он стелился по полу не хотя отдельными всполохи и поднимался к куполу. Паутина в углах шевелилась, а поломанные тени превращались в невиданных чудищ пугали до икоты. Когда только младшие волхвы успели развести огонь. В жаровне тлели пахучие еловые угли. Примешивался аромат нового для нас ладана. Купцы привезли из-за моря океана, а волхв баловался экспериментировал. Едко чадили восковые свечи. Дышать невыносимо. Горло сильно першило. Я тихо плакала. Слезы текли против воли. Ну за что мне это. Чем я прогневила богов. Потом стало хуже, много хуже.

Волхв самолично рассыпал горящие угли на полу, в центре храма. Разровнял посохом. Угли трещали и горели багровым огнём, как глаза дикого зверя в ночи.

– Тебе следует ступить на угли дитя.

Старый волхв сделал многозначительно паузу. Я и так боюсь до смерти, а он ещё стращает.

– И пройти по ним от начало до конца.

Добавил он, безразлично наблюдая, как с меня стаскивают сапожки. Краска сошла с моего лица, в глазах двоилось.

– Тогда духи зла оставят тебя. Я буду смиренно молить богов послать исцеление.

И он засмеялся, подталкивая меня к углям.

– О прошу вас, не надо. Я не одержима. Не виноватая.

Я заплакала и вцепилась в его рубаху  Жар от углей касался босых ног. Красные, раскаленные, они трещали и рассыпались. Один, самый юркий долетел до пальца на ноге. Боль пронзила, и я завопила что есть мочи.

– Нет, нет, нет. Я не виновата. Не надо.

Старик сильно толкнул сзади, и я вылетела на середину углей. Тот первый уголек не причинил столько боли, сколько сделали остальные. Я запрыгала, поднимая то одну, то другую ногу и с трудом соскочила с углей. Я выла и каталась по полу от боли.

Служки старались не смотреть. Парни выворачивали головы и жались к выходу. Запах горящих углей смешивался с вонью жженой человеческой плоти. Волхв потирал ладони от удовольствия. От жара на лбу выступил пот. Седые патлы неопрятно прилипли к лицу, он вдруг стал похож на демона терзающего меня во сне. Я почти теряла сознание от боли. Ступни нестерпимо горели. Казалось, что я прыгала не по горящему дереву, а чему то намного горячее и опаснее. Правду говорят, что волхв к углям для ведьм подмешивал серебряные самородки. Мол ведьмы мрут от него.

Любава довольная сидела на лавке у стены и улыбалась. Кошель, полный момент, упал перед волхвом. Тот принял подношение и махнул служкам. Молодые парни, отводя глаза от ожогов, подняли меня на руки и вынесли на воздух.

– Она очищена от скверны. Боги смилостивились над ней.

Громкий рык князя заставил всех замереть.

– Что здесь происходит?

Служки вздрогнули и даже старик застыл на месте. Грудь князя ходила ходуном, потом разбило за версту. Видать Анюта нашла его на конюшне. Любил князь сам объездить дикого вороного. А ржание нового жеребца уже неделю не давало спать всему княжьему терему. Довольная, Любавка ласково молвила улыбаясь:

– Княже, в этой опять зашевелилась проклятая кровь ведьмы.

Любава, медленно встала и плавно покачивая бёдрами подошла к мужу. Поклонилась в пол. Ворот рубахи отошёл, полные белые груди норовили выпрыгнуть, отвлекая взор мужа от моих слез. Служки выдохнули свободнее и выволокли меня на воздух. Один самый шустрый помчался за лекарем.

– Кто посмел, без моего веления.

Любава недовольно поджала пухлые губки и разгибаясь бросила:

– Она набросилась на Мариночку, ранила деточку.

И Любава передернула плечами и пошла из храма. Волхв предусмотрительно склонил голову, отступая в глубину храма.

Князь схватил жену за косу и дёрнул на себя. Та побледнела, ухмылка слетела с уст, на лбу выступила испарина. Страх проступил на холенном лице. Княгиня первый раз в жизни испугалась мужа. Князь наклонился близко к пухленькому красивому лицу и зашипел:

– Может мне из тебя зло выгнать. А что? Пройдешь по углю, очистишься. В волю богов верить станешь. А?

Любава шумно сглотнула. Подбородок задрожал. Князь оттолкнул жену. Та упала в пыль и закричала причитая.

– Это все её козни. Гадина ворожит напасть на твой род. Как не видишь зла, живущего в ней.

– Ещё раз пальцем Аринку тронешь, отправишься назад к отцу. Это моё последнее слово.

Я лежала месяц. Ожоги нестерпимо горели. Шрамы не хотели заживать, кровили и мокли. Не помогали никакие мази лекаря, ни молитвы сестёр. Наверное я и вправду ведьма. Тьма в груди затаилась, боялась и пару слов шепнуть. Все меня покинули. Одна Анюта жалела, приносила прянички. Маринке сестры объявили бойкот. Любава кричала и топала ногами требуя у князя высечь непокорных. Отец молча качал головой и не велел.

Однажды, ближе к ночи, дверь скрипнула. Я приподнялась на постели. Наверное, Анютка после занятий пришла проведать. На пороге стоял отец.

– Тятя, я не виновата. Не могу я ворожить. Честно при честно.

Слезы брызнули, и я спрятала лицо в ладонях. А вдруг он решит, что я не достойна теперь жить в его дома. Как хотелось, что бы он поверил мне, а не Любавке. Обида грызла ребра.

– Арина, боюсь, что ворожба течёт у тебя по венам. Наследие крови матери. Но я искренне верю, зло в тебе не живёт.

Отец прошёлся по горнице и сел на край постели.

– Тятя, это правда, что ты нас убьёшь? Заставишь в окияне утопить?

Это вопрос мучил и не давал покоя. Как отец отдаст богам три дочери. Не враки ли все это. Анютка, точно перепутала. Я пристально всматривалась в его лицо. Такое родное и любимое. Как часто засыпая, мечтала, что отец зайдёт, поцелует, пожелает доброго сна. Маринке же желал. И мне пожелает. Раньше он ни разу не заходил.

– Есть древний обряд.

Начал отец издалека. Он почесал нос и замялся подбирал слова.

– Испокон веков, первых трех дочерей князья дарили богам.

Он отвернулся в окно, словно стыдясь говорить.

– Не убивали. Слышишь, не убивали! Отдавали в жены. А спустя время. Боги посылали на землю ребёнка, мальчика. Сына бога и дарственной жены.

Он встал. Половицы жалобно заскрипели прогибаясь под его весом.

– Это дитя, он внук князя и сын бога. Когда ребенок достигает силы, то становится следующим князем.

Отец замолчал. Он старательно отводил глаза.

– Тятя, почему тогда Любава не хочет, чтобы Маринка прыгала к богам?

Отец, посмотрел на меня печальными глазами. Сел назад на кровать. Его рука сжала мою ладонь.

– Потому что девочки назад не воротятся. Там и живут с богами.

Я порывисто обняла отца. Втянула его запах – конём и потным седлом, медовухой. Он протянул пряник. Медовый. Улыбаясь, я взяла угощение. Тятя нас любит. Просто отправит жить к богам. И все. Совсем не страшно. Но где то в душе, тьма зашептала “Врет, не верь”. Я лежала уставившись в балке на потолке. Паутина космами свисала, как не падала в постель. Слова отца вертелась на кончике языка. “ворожба течет по крови”. А потом всплыли “наследие матери”. Кто же моя мать? Любавка твердила, рабыня и ведьма. Неужто правда?

Время летело быстро. Весна пришла на смену лютой зиме. Много детворы не пережило холод и голод, посланный богами. Потом сытое лето и вкусная осень, добавили жирка на ребра. Играли свадебки. Князь взял вторую жену, молодую пышнотелую, младшую дочь князя Артании Аленушку. Любавку сослали присматривать за кухней. Зима укрыла пушистым снегом, сковала реки. Отгуляли масленицу. Зима встретилась с весной.

Настала пора собираться в путь. В путь на остров Буян.

Приближалось время. Жертвоприношения. Три княжеских рода съехались на обряд дарения. Дарения жены богам. Дарили девочек с меченной богами кровью.

Три княжих рода прибыли вместе отпраздновать день весеннего равноденствия. Редко съезжались все три князья на остров. Только по великим жертвам и виделись. Всех прибывших служки храма расселили. Кого в  хоромы. Кому угол достался. А не родовитым, да безродным так на сеновале ютиться пришлось. Великие Волхвы тоже съехались со всех сторон. Почтил остров и древний старец, волхв волхвов, из самого Аркаима. Волхв Мельхиор не побрезговал нами, прибыл на праздник. Шептались, что прилетел ночью, верхом на гигантском черном Вороне. А ворон тот рассыпался на невиданную стаю воронья, как только старец ступил на священную землю Буяна. Мельхиор выделялся высоким ростом, на голову выше князя Артании. Одет просто, чёрный поношенный плащ, холщовая рубаха. Выделялся лишь тем, что длинные седые волосы перетянуты на лбу серебряной крученной нитью, в которую искусный мастер вплел красный агат. Камушек свисал к уху и красочно переливался на солнце. Так и прозвали его Сердоликом.

Весть о жертве богам разлетелась по всем весям и селам. Простой люд валил со всех уголков трех Княжеств. Нарядилась в одежды праздничные. У кого плащи расшитые богато, золотой нитью, у кого подбитый соболями. Самоцветы в перстах сияют, переливаются, бликуют. У верховного Волхва Храма был особенный резной посох. На самой вершине которого гордо восседал  огромный искусно ограненный чёрный камень. На гранях россыпь алмазов. Где сильнее искрит и народу побольше там и Волхв Храма Каспар. Он часто вещал в святилище Святовита. Простолюдины жадно ловили каждое его слово