Джули Дювер – Меченая кровью (страница 2)
– Должна и станет жертвенной женой. Это княжий долг.
Любава всхлипнула, упала на пол и обхватила колени мужа. Слезы намочили залитые румянцем щеки.
– Пощади. Пощади доченьку единственную. Не губи душу невинную. Пусть Олька. Эта замарашка не разумная, прыгнет со скалы. А Мариночка, ангел ненаглядный…
Князь, оттолкнул плачущую жену. Кулак тяжёлой кувалдой лёг на стол. Самовар начищенные до блеска, подскочил на столе и чуть не завалился на бок. Ярополк подхватил, обжигая ладони.
– Дура, баба – рявкнул дуя на пальцы.
– Миленький, родненький.
Любава ползла на коленях, руки заломила, воздевая к мужу.
– Отдай Ольгу. Три дочери. Анька, Арина и Олька. А младшенькую схорони. Не губи.
Я залетела в горницу, в поисках Анютки. Князь растерянно наклонился помочь Любаве. Та охнула запахивая рубаху.
– Тятенька, Анютка здесь схоронилась? – крикнула с порога.
Отец побледнел, как полотно льняное, помогая жене подняться с колен. Она тяжело поднимаясь, задрала голову и зло зыркнула на меня глазами. Оправила нарядный сарафан и выплыла из горницы.
– Выходи! – приказал отец.
Аня поднялась. Щеки заливал нездоровый румянец. Губы дрожали. Она бедненькая опустила глаза в пол.
– Когда?
Только и смогла спросить.
– Весной, следующей.
Тихо, словно извиняясь ответил отец. Он сел назад на стул и отвернулся от старшей дочери к окну. Аня поджав губы вышла из горницы, первый раз не спросив позволения.
Вечерело. Небо стремительно серело, затягиваясь кучными тучами. Ещё немного и заплачет холодным дождём. Старики говорят к урожаю, а мне сырость ни когда не нравилась. Промозглый ветер продирал до костей, пальцы ног ломило, как на морозе. Таясь от гридней отца, выбралась из светлицы в поисках сестры, та не вернулась вечерять. Оббегала все закоулки, все любимые места пряток. Нашла ее в тайном убежище. Мы там хоронились выливать сиротские слезы. Старая заброшенная изба на опушке леса. Посреди хаты грубо сколоченный стол, под окном одна лавка, а в углу печь, нетопленная давно. Старики померли, а деток захотевших жить отдельно от общины не нашлось.
Аня сидела прямо на полу, в углу за печкой. Ноги поджала к груди и плакала. Хотя это была моя привилегия. Рыдать. Я опустилась рядом и положила голову ей на плечо.
– Прости. Я такая глупая.
Она тихонько всхлипнула и сказала не своим голосом:
– Помнишь прошлым летом на купаву, в деревне шептались о древнем обряде. Деву дарят богу. В жены. Далеко, там на острове Буяне. В океане стоит скала заговоренная. Дева должна с утеса прыгнуть в океан.
– Ага, Захар трепался. Будто ему малой сын волхв нашего выболтал. Мы тогда ещё посмеялись, помнишь. Ты сказала, представь мы с тобой жены бога.
Я тормошила её, стараясь заглянуть в глаза. Зачем плакать от детской болтовни.
– Враки все это. Пужать девок. Сама же смеялась и мне верить не велела.
– Любавка в ногах у отца валялась, чтобы Маринку не отдали в жены богу. А нас с тобой отдадут, заступиться то не кому.
Странно, и не понятно. Зачем со скалы прыгать, если в жены богу. Наверное, прыгать невысоко. Как через костёр сигали по праздникам. Бог же в храме или на капище. А может в облаках на небе. Так великий Волхв глаголил. И я наивно обрадовалась:
– Здорово, значит вместе в храме жить будем. Только не пойму, я там бога не видала, кто же мужем то будет. Хоть бы не старый отцовский волхв.
Я скривилась и прыснула со смеха представив, что придется целоваться с древним старцем.
Анютка посмотрела на меня странно, даже цыкнула обидно.
– Бог на небе, дуреха. Мы прыгнем в океан и разобьемся о скалы. Убьют нас сородичи, принесут в жертву. Меня через весну, тебя через две, а Маринку через три.
– Как убьют, миленькая, родненькая. Зачем?
– Древний обряд. Так сказал отец Любавке.
Слезы закапали с подбородка. В душу упала ледяная глыба обиды. Обиды на всех. На отца, на сородичей, на волхвов. Не что правда, убьют.
– Что же мы им сделали? За что?
Анюта молчала и только всхлипывала рядом. Мы плакали до утра. Проклиная судьбу, и злой рок, по велению коего нам не суждено встретить семнадцатую весну.
– Давай убежим?
Предложила я после первых петухов. Аня недоуменно приподняла бровь. Какая же она красивая, да ладна. Щёчки розовые, коса в руку толщиной. И глаза большие голубые словно кусочек неба смотрит в душу.
– Мы княжны, предназначенные богу Святовиту. Нам не дадут сбежать. А если и осмелимся, то вернут и все равно отдадут в жертву.
Так и дремали в вперемежку с плачем на старой холодной печи тесно прижавшись друг к другу. Мы родные сестры, такие похожие и такие разные. Анюта, беленькая светленькая, лучилась светом и добротой и я напротив смуглая чёрная, как ночь, шкотная да непослушная.
На зорьке к нам пробралась Олька. Она хоть и мала совсем, едва двенадцатую весну встретила, но рослая крепкая девочка. Кровь с молоком.
– Вот вы где, а там такое, такое творится. Тятенька гневается. Всех стражей высек. Маринку из светлицы не выпускают. Гутарют своровали вас. Любавка глазюками зыркает. Не верит.
Аня, подняла красные воспаленные глаза. Слезы все выплаканы. Надежды похоронены. Смирилась. Знала бы я как ошибались мы тогда. Разве смерть самое страшное.
– А тебя, что же выпустили?
– А я в окошко, по яблоньке слезла. Сразу сюда побежала.
Снаружи донесся шум. Нарастал дробный стук копыта. Ржали кони, брехала свора гончих. Видать гридни отцовы выследили Ольгу. Ворочать назад будут. Всадник тяжело спрыгнул. Раздался мощный удар. Изба содрогнулась и дверь слетела с петель. На пороге стоял разгневанный князь. Чуб прилип к потному лбу, глубокая морщина пролегла меж бровей. Девичьи головы испуганно вжались в плечи. Отец люто серчал. Побелевшие пальцы крепко держали палетку. С кончика на деревянный пол капала чья-то кровь.
Аня, понурив голову, встала перед нами. Я задвинула Ольку за спину. Нас не убьёт, а ей достанется.
Князь замахнулся. Я зажмурилась и перестала дышать. Неужто ударит. Плеть опустилась на стену, еще взмах и старенький стол разлетелся вдребезги. Когда князь лютовал его боялись и бывалые воины. Плетью рассекал спину до кости. Аня не отступила. Олька громко плакала. Я уже нет, слезы кончились ночью. Когда в комнате не осталось ни одной целой вещи. Когда отец выдохся я сказала с вызовом в голосе:
– Раньше времени не убьёшь.
С тех пор с нас не спускали глаз. Всем в общине объявили, что четыре княжны отныне неприкасаемые. С нами запрещено даже разговаривать. Всем велено следить и обо всем докладывать князю.
Любава ходила вся серая и тихо плакала. Князя к себе не подпускала. Маринка, открыто смеялась над нашими страхами.
– Меня мамка не даст в обиду.
Твердила, веря в слова матери, что любимую дочку князь не принесет в жертву.
Аня старалась не обращать внимания. Я срывалась в истериках и кричала на всю горницу:
– Ты не лучше меня. Прыгнешь, как миленькая.
– Меня отец любит. Он не заставит прыгать со скалы в океан.
Олька отвесила ей подзатыльник. Я рассмеялась с такой злостью и страстным желанием отомстить. Сделать больно. Ударить, так чтобы умылась кровью. Пусть ей тоже будет страшно. Чёрная обида подняла голову и внутренний голос души шептал “Отомсти, накажи. Ты можешь” Я и раньше его слышала, но боялась творить по его зову. А что сейчас то боятся. Выдохнула и отпустила в мир нашептанное кем-то тайное Слово. Чашка на столе затрещала. Маринка замерла посреди светлицы парализованная страхом. Чашка подпрыгнула на столе. Я сжала кулаки и топнула ногой. Чашка висела над столом и трещала, от неё отлетали искорки. Олька схоронилась под столом и захныкала. Её рыженькая головка иногда выглядывала из-под края. Аня пыталась схватить меня за плечи и встряхнуть, но я оттолкнула ее. Чашка со звонком лопнула и разлетелась на множество маленьких осколков. Пару из них, к моей радости, долетели до Маринки. Капелька крови потекла по щеке мерзавки.
– Ведьма! Ведьма!
Завопила Маринка и убежала плакаться матери. Я стояла не шелохнувшись пораженная свершившимся. Аня сидела на полу схватившись за голову. Только Олька бормоча себе под нос, ползая по полу, собирала осколки чашки. На меня они не смотрели.
Любава бешеной фурией влетела в горницу. За ней крадучись, с явной неохотой вошли младшие служки. Молодые патрубки на пару лет старше меня.
– Немедля, доставить княжну Арину в храм.
Любавка с издевкой смотрела в упор уперев руки в бока. По спине побежали мурашки. Тугой узел затянулся в животе. Как всегда в предчувствие беды, волна онемения обдала от щиколоток до колен.
Волхв тихо зашёл в светлицу и остался стоять в дверях. Служки подошли ко мне. Самый смелый протянул руку.
– Пока тятенька не велит, не пойду.
Я оттолкнула чуждую руки и смерила мачеху оценивающим взглядом.