Джозефина Тэй – Мисс Пим расставляет точки (страница 8)
– Ну как, – спросила она, – вы провели время с пользой?
– Я не думала о пользе, – ответила Люси немного резко. – Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.
Нат Тарт стояла, рассматривая ее.
– Мне кажется, вы
А Люси неожиданно почувствовала себя девочкой, и ей совсем не понравилось это ощущение. Как смеет этот ребенок в цветастом платье заставлять ее чувствовать себя неопытной и глупой!
Она решительно встала и пошла искать Генриетту, пошла напомнить себе, что она – Люси Пим, которая написала Книгу, читала лекции в ученых обществах, что ее имя есть в «Кто есть кто» и что она признанный авторитет в том, что касается работы человеческого сознания.
Глава пятая
– Что в колледже считается преступлением? – спросила мисс Пим Генриетту, когда они после ужина поднимались наверх. Остановившись на лестничной площадке у большого окна в эркере, чтобы посмотреть вниз, на маленький четырехугольник двора, они пропустили вперед остальных направлявшихся в гостиную преподавателей.
– Пройти через гимнастический зал, чтобы срезать путь к беговой дорожке, – не раздумывая ответила Генриетта.
– Нет, я имею в виду настоящее преступление.
Генриетта пристально посмотрела на мисс Пим. Через минуту она сказала:
– Моя дорогая Люси, когда человек работает как каторжный, как работают эти девушки, у него нет времени придумывать преступление и нет сил осуществить его. А почему ты спрашиваешь?
– Кое-что было сказано сегодня за чаем. Об их «единственном преступлении». Что-то имеющее отношение к постоянно испытываемому голоду.
– Ах это! – Выражение лица Генриетты прояснилось. – Кража пищи. Да, время от времени мы сталкиваемся с этим. В любом обществе вроде нашего всегда найдется кто-нибудь, у кого недостает сил противостоять искушению.
– Ты имеешь в виду пищу из кухни?
– Нет, из комнат студенток. Такое преступление совершают Младшие, и обычно все это проходит само собой. Понимаешь, это не признак порочности. Просто слабая воля. Студентка, которой и в голову не придет взять деньги или какую-нибудь безделушку, не может устоять перед куском пирога. Особенно если это сладкий пирог. Они расходуют так много энергии, что их тело просто кричит, прося сахару; и хотя их никто не ограничивает за столом, они всегда голодны.
– Да, они очень много работают. А скажи, пожалуйста, какая часть из принятых заканчивает курс?
– Из этого набора, – Генриетта кивком указала вниз, где группа Старших брела через двор к лужайке, – заканчивают процентов восемьдесят. Это примерно средняя цифра. Те, кто отсеивается, отсеиваются в первом семестре, ну, может, во втором.
– Но ведь не все, правда же? В такой жизни, как эта, бывают, наверно, несчастные случаи?
– О да, несчастные случаи бывают. – Генриетта отвернулась от окна и стала дальше подниматься по лестнице.
– Эта девушка, место которой заняла Тереза Детерро, с ней произошел несчастный случай?
– Нет, – ответила Генриетта коротко, – у нее был упадок сил.
Люси, поднимаясь по ступеням в кильватере за широкой спиной своей подруги, узнала этот тон. Таким тоном Генриетта-староста обычно заявляла: «И смотрите, не сметь бросать галоши посреди раздевалки». Дальнейшее обсуждение не допускалось.
Генриетте, как следовало понимать, не хотелось, чтобы о ее любимом колледже думали как о Молохе. Колледж был широкими вратами в будущее для молодежи, заслуживающей этого; а если один или два человека видят в этих вратах скорее опасность, чем открывающуюся перспективу, – жаль, конечно, но на строителях врат это никак не отразится.
«Как в монастыре, – сказала Нэш вчера утром. – Нет времени подумать о внешнем мире». И это было правдой. Мисс Пим видела их распорядок дня. А накануне вечером, когда все шли на ужин, она видела, что обе дневные газеты лежали на студенческом столе нераскрытыми. Но ведь женский монастырь – это мирок не только узкий, но и очень спокойный. Без соперничества. Уравновешенный. А в этой сверхбеспокойной, дико напряженной жизни не было ничего от монастыря. Разве только погруженность в собственный мир, узость.
Да и был ли так уж узок этот мир, думала мисс Пим, с интересом глядя на собравшихся в гостиной. Если бы это был колледж иного типа, собрание было бы более однородным. В научном колледже оно состояло бы из ученых, в теологическом – из богословов. А в этой длинной прелестной комнате с ее красивыми вещицами, мебелью, обитой вощеным ситцем, с ее высокими распахнутыми окнами, из которых лился вечерний воздух, наполненный запахами травы и роз, в этой комнате встретилось много миров. Мадам Лефевр, элегантно откинувшаяся на софе стиля ампир и курившая желтую сигарету в зеленом мундштуке, представляла театральный мир, мир грима, искусства и искусственности. Мисс Люкс, прямо сидевшая на жестком стуле, представляла академический мир, мир университетов, учебников и дискуссий. Юная мисс Рагг, разливавшая кофе, являла собой мир спорта, где занимаются физической работой, соревнованиями и не очень-то размышляют. А вечерняя гостья, доктор Энид Найт, одна из приглашенных, была из медицинского мира. Иностранный мир не присутствовал: Сигрид Густавсен вместе со своей матерью, не говорившей по-английски, удалились к себе, где они могли бы поболтать по-шведски.
Все эти миры собрались, чтобы сотворить нечто цельное – Окончившую Студентку; так что курс обучения никак нельзя было назвать узким.
– Что вы думаете о наших студентках, мисс Пим, теперь, когда вы провели с ними целый день? – спросила мадам Лефевр, стреляя своими огромными черными глазами в Люси.
«Чертовски глупый вопрос, – подумала Люси, – интересно, как удалось респектабельной паре добрых англичан произвести на свет создание, столь похожее на змею, как мадам Лефевр?»
– Я думаю, – произнесла она вслух, радуясь, что, отвечая, может быть абсолютно честной, – любая из них может служить прекрасной рекламой для Лейса. – И она увидела, как радостно вспыхнуло лицо Генриетты. Колледж был миром Генриетты. Она жила, двигалась, дышала только делами Лейса; он заменял ей отца, мать, возлюбленного, дитя.
– Они все очень славные, – весело согласилась Дорин Рагг, которая совсем недавно еще сама была студенткой и относилась к своим ученицам по-товарищески.
– Они – загубленные души, – язвительно произнесла мисс Люкс. – Они думают, что Боттичелли – это разновидность спагетти. – Она с глубоким унынием уставилась на кофе, который налила ей мисс Рагг. – Если уж на то пошло, они не знают и что такое спагетти. Не так давно Дэйкерс поднялась посреди лекции о диетах и обвинила меня в том, что я разрушила ее иллюзии.
– Я очень удивлена, я не знала, что можно предпринять что-то, что может быть разрушительным по отношению к мисс Дэйкерс, – произнесла своим низким бархатным голосом, как обычно замедленно, мадам Лефевр.
– Какие же иллюзии вы разрушили? – поинтересовалась сидевшая у окна молодая женщина-врач.
– Я просто сообщила им, что спагетти и тому подобное делаются из мучного теста. Кажется, это пошатнуло представление Дэйкерс об Италии.
– И как же она представляла себе ее?
– «Как поля колышущихся макарон», так она сказала.
Генриетта, опускавшая два куска сахара в крошечную чашечку кофе («Как здорово, – грустно подумала Люси, – иметь фигуру, похожую на мешок муки и плевать на это!»), обернулась ко всем присутствующим и проговорила:
– По крайней мере они не совершают преступлений.
– Преступлений? – с изумлением переспросили ее.
– Мисс Пим только что интересовалась, случались ли в Лейсе преступления. Вот что значит быть психологом.
Прежде чем Люси смогла запротестовать по поводу такого истолкования ее вопроса, заданного просто из любознательности, мадам Лефевр проговорила:
– Прекрасно, давайте окажем ей любезность. Вывернем мешок с тряпками нашего позорного прошлого. Какие преступления у нас бывали?
– Фартинг оштрафовали перед Рождеством за езду на велосипеде без фонаря, – вспомнила мисс Рагг.
– Преступления, – подчеркнула мадам Лефевр. – Преступления. Не мелкие проступки.
– Если вы имеете в виду настоящие прегрешения, то у нас было это ужасное создание; она с ума сходила по мужчинам и все субботние вечера проводила, околачиваясь у ворот казармы в Ларборо.
– Да, – сказала мисс Люкс, припоминая. – А что с ней стало после того, как мы ее выгнали, кто-нибудь знает?
– Она работает служанкой в «Приюте моряков» в Плимуте, – сказала Генриетта и широко раскрыла глаза, когда все рассмеялись. – Не знаю, что в этом забавного. Единственное настоящее преступление, случившееся у нас за последние десять лет, как вы хорошо знаете, – это история с часами. И даже это, – добавила она, ревниво относясь ко всему, что касалось ее любимого заведения, – было скорее манией, а не настоящей кражей. Она брала только часы и никуда не относила их. Держала в ящике своего бюро, совершенно открыто. Там их было девять штук. Мания, конечно.
– По прецеденту она теперь, я полагаю, работает у ювелира, – сказала мадам Лефевр.
– Не знаю, – ответила Генриетта серьезно. – Думаю, родители держат ее дома. Они достаточно состоятельные люди.
– Видите, мисс Пим, происшествия случаются в количестве ноль целых сколько-то десятых процента. – Мадам Лефевр покачала тонкой загорелой рукой. – Мы – общество без сенсаций.