Джозефина Тэй – Мисс Пим расставляет точки (страница 7)

– Боюсь, я опоздала, – проговорила Роуз. И в наступившей на миг тишине Люси уловила чей-то краткий комментарий: «Зубрила!» – из чего сделала вывод, что мисс Роуз была не в состоянии оторваться от учебников. Нэш представила ее, Роуз опустилась на траву рядом с остальными, и беседа потекла дальше. Люси, всегда сочувствовавшая тому, кто оказывался лишним, поймала себя на том, что ей жаль новоприбывшую. Однако, внимательнее присмотревшись к чертам лица мисс Роуз – уроженки Севера, Люси пришла к убеждению, что тем самым тратит впустую добрые чувства. Если Кэмпбелл, розовая и хорошенькая, выглядела слишком уступчивой, чтобы казаться привлекательной, то Роуз была ее противоположностью. Только бульдозер, почувствовала мисс Пим, мог бы сдвинуть с места мисс Роуз.

– Мисс Пим, вы не попробовали моего торта, – заявила Дэйкерс, которая без всякого смущения присвоила себе право обращаться с Люси как со старой знакомой и теперь сидела, прислонившись спиной к ее стулу и вытянув перед собой прямые, как у куклы, ноги.

– А который ваш? – спросила Люси, рассматривая коробки с разнообразными сладостями, выделявшиеся на фоне приготовленных в колледже бутербродов и воскресных булочек с изюмом, как костюмы от Крида на деревенской ярмарке.

Вкладом Дэйкерс, как оказалось, был многослойный шоколадный торт с сахарной глазурью. Люси решила, что во имя дружбы (а также чуть-чуть из чревоугодия) на сей раз она забудет про свой вес.

– Вы всегда сами покупаете сласти к воскресному чаю?

– О нет, это в вашу честь.

Нэш, сидевшая по другую сторону от Люси, засмеялась:

– Теперь вы знаете все наши секреты, мисс Пим. Нет ни одной студентки-физкультурницы, которая не была бы тайным едоком.

– За все время пребывания в колледже, дорогие мои, не было ни одной минуты, чтобы я не умирала от голода. Только стыд заставляет меня перестать есть за завтраком, а через полчаса я уже так голодна, что готова съесть коня в гимнастическом зале.

– Поэтому наше единственное преступление и состоит в… – начала Роуз, но Стюарт ткнула ее в спину так сильно, что та почти упала лицом в траву.

– Мы выложили вам под ноги свои мечты, – со смехом сказала Нэш, как бы сглаживая незаконченную фразу Роуз. – И уверяю вас, это славный толстый ковер из углеводов.

– Наш конклав собирался еще по одному очень серьезному поводу – надо ли нам одеться ради вас, – проговорила Дэйкерс, нарезая шоколадный торт и не подозревая, что опять допустила оплошность. – Но мы решили, что для вас это вряд ли имеет большое значение. – И поскольку раздался смех, поспешно добавила: – В самом лучшем смысле, я хочу сказать. Мы решили, что вы примете нас такими, какие мы есть.

На девушках была самая разнообразная одежда – в соответствии со вкусом каждой и требованием момента. Кое-кто был в шортах, кое-кто в голубой полотняной тунике для игр, а кое-кто в тонких шелковых платьях пастельных тонов, подходящих к случаю. Шелков в цветах не было. Детерро пила чай с монахинями монастыря в Ларборо.

– Кроме того, – заявила Гэйдж, похожая на голландскую куклу и оказавшаяся той темноволосой головкой, которая появилась в окне, выходившем во двор, вчера в половине шестого утра, просила бросить чем-нибудь в Томас и тем положить конец воплям Дэйкерс, – кроме того, как бы сильно мы ни хотели оказать вам честь, мисс Пим, у нас на счету каждая минута; ведь выпускные экзамены ужасно близко. Даже такому моментально меняющему костюмы артисту, как П. Т. Старший, требуется целых пять минут, чтобы переодеться в воскресное парадное платье; так что, принимая нас в наших лохмотьях, вы внесли вклад, – она приостановилась на минуту, подсчитывая что-то в уме, – внесли вклад в сумму знаний о человеке в количестве одного часа и двадцати минут.

– Можешь вычесть оттуда мои пять минут, дорогая, – объявила Дэйкерс, ловко подбирая языком потекшую сахарную глазурь (чтобы она не упала), – я всю вторую половину дня провела, стараясь выучить кору головного мозга, и единственный результат – твердое убеждение, что у меня лично она отсутствует.

– У тебя обязательно есть кора головного мозга, – произнесла Кэмпбелл, буквалистка-шотландка, протяжным глазговским говором, похожим на густой сироп, стекающий с ложки. Никто, однако, не обратил внимания на эту констатацию.

– Лично я думаю, что самое отвратительное в физиологии – это villi, – сказала О’Доннелл. – Подумайте только, что надо нарисовать сечение чего-то, что имеет в высоту одну двадцатую дюйма и состоит из семи отдельных частей!

– А вы должны так подробно знать строение человека? – спросила Люси.

– Во вторник утром должны, – ответила соня Томас. – Потом мы можем забыть это на всю жизнь.

Люси, вспомнив, что в понедельник утром она хотела пойти в гимнастический зал, поинтересовалась, прекращаются ли тренировки на ту неделю, что идут выпускные экзамены. Нет, заверили ее. Не прекращаются, потому что показ состоится через две недели. Показательные выступления по рангу занимают место сразу после выпускных экзаменов.

– Все наши родители приедут, – сказала одна из Апостолов, – и…

– Родители всех, хочет она сказать, – поправила ее второй Апостол, – и из соперничающих с нами колледжей, и все…

– Все сливки из Ларборо, – вставила третья. Похоже, когда одна из Апостолов разражалась речью, другие автоматически следовали ее примеру.

– И все шишки из округа, – заключила четвертая.

– Убийство, – подвела за всех итог первая.

– Мне нравится показ, – сказала Роуз. И снова ответом было странное молчание.

Не враждебное. Просто отстраняющее. Без всякого выражения все посмотрели на Роуз и отвели глаза. Никто не прокомментировал то, что она сказала. Их безразличие словно превращало в человека на необитаемом острове.

– Мне кажется, это приятно – показать людям, что мы умеем делать, – добавила Роуз, как будто оправдываясь.

Они и это пропустили мимо ушей. Никогда раньше не встречалась Люси с этим английским молчанием-отрицанием в его чистом виде, во всей его жестокости. Она вся съежилась от испытываемого сочувствия к Роуз. Но Роуз была толстокожей. Она осмотрела тарелки, стоявшие перед ней, и протянула руку к ближайшей.

– А чая не осталось? – спросила она.

Нэш нагнулась к большому коричневому чайнику, а Стюарт подхватила нить разговора там, где ее оставили Апостолы.

– Вот что действительно убийственно – так это ждать, что ты вытащишь из лотереи мест.

– Мест? – переспросила Люси. – Вы имеете в виду работу? Но почему лотерея? Вы ведь уже знаете, куда обращались, не так ли?

– Мало кому из нас приходится давать объявления, – пояснила Нэш, наливая очень крепкий чай. – Обычно бывает очень много запросов. Школы, где и раньше работали учительницы гимнастики, окончившие Лейс, когда у них появляется вакансия, просто пишут мисс Ходж и просят ее рекомендовать кого-нибудь. Если случается, что это очень высокий и ответственный пост, она может предложить его кому-нибудь из бывших выпускников, кто хочет сменить место. Но как правило, вакансии заполняются оканчивающими студентками.

– И они получают очень выгодного работника, – сказала одна из Апостолов.

– Никто не работает так много, как тот, для кого это первое место.

– И за меньшие деньги, – добавила третья.

– Или с большей отдачей, – заключила четвертая.

– Так что, видите, – сказала Стюарт, – самый мучительный момент за все время обучения – когда тебя вызывают в кабинет мисс Ходж и говорят, какова будет твоя судьба.

– Или когда твой поезд отходит от вокзала Ларборо, а тебя вообще никуда не послали! – произнесла Томас, перед глазами которой явно мелькало видение, как она, оставшись без работы, вынуждена будет вернуться жить в свои родные горы.

Нэш опустилась на пятки и улыбнулась Люси:

– Все совсем не так уж мрачно. Некоторые из нас уже обеспечены местами, так что вообще выбывают из соревнования. Хэсселт, например, возвращается в Южную Африку и будет работать там. А Апостолы en masse[15] выбрали медицинскую работу.

– Мы собираемся открыть клинику в Манчестере, – объяснила первая.

– Очень сырое место. Там люди часто болеют ревматизмом.

– Там полно калек.

– И военных, – добавили остальные три автоматически.

Нэш одарила их благосклонной улыбкой.

– А я вернусь в свою старую школу тренером по спортивным играм. А Нат – Детерро, конечно, не нужна работа. Так что не очень многим придется подыскивать места.

– А я вообще не получу диплом, если не вернусь к изучению печени, – сказала Томас, и ее карие глаза-бусинки сверкнули на солнце. – Что за способ проводить летние вечера.

Все лениво пошевелились, как бы выражая протест, и снова стали болтать. Однако напоминание о близком будущем задело всех, они начали собирать свои вещи и одна за другой медленно уходить по залитой солнцем траве, похожие на безутешных детей. И в какой-то момент Люси обнаружила, что осталась наедине с запахом роз, жужжанием насекомых и горячим мерцающим светом солнца, заливающим сад.

Около получаса сидела она, наслаждаясь этой дивной картиной, наблюдая за тем, как тень от дерева медленно сползает с ее ног. Потом вернулась из Ларборо Детерро; она медленно шла по подъездной аллее, сама воплощенная элегантность с Rue de la Paix[16], она являла собой резкий контраст обществу кувыркающейся на траве и распивающей чай молодежи, среди которой Люси провела этот час. Детерро увидела мисс Пим и, свернув, подошла к ней.