Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 64)
Все это и многое другое поведала Ребекка Торкилл. Я едва могла поверить в ее новости. Письмо, думала я, должно было прийти в Дорракли в то же время, что и викарию.
Возможно, эта ужасающая новость – обычные слухи, думала я, которые в конце концов окажутся острым приступом подагры в Лондоне. Конечно, думала я, мы должны были узнать о его болезни до того, как она закончилась катастрофой. При всех этих сумбурных мыслях мне пришлось разорвать первую записку к викарию – я была так взволнована, что в ней было полно ошибок, – и написать вторую. Я просила только о сведениях в этой ужасной неопределенности, которая на время вытеснила все другие мои проблемы.
Посыльный на коне был отправлен в дом викария. Но вскоре мы обнаружили, что слухи очень быстро распространились, ибо отовсюду приходили люди, чтобы навести справки у нас. Правда, насколько мы поняли, это была всего лишь молва, но в том, что она царила повсюду, было более чем зловещее.
Через десять минут после отъезда посыльного приехал Ричард Марстон. Из своей комнаты я увидела, как к двери подъехал экипаж, и тут же бросилась в гостиную. Ричард приехал на полчаса раньше обещанного. Он вошел в комнату в другую дверь и встретил меня взволнованно, он казался уставшим и встревоженным, но очень, очень милым. Ни следа того Ричарда, чья улыбка испугала меня вчера.
Почти сразу я спросила, дошли ли до него слухи. Он держал меня за руку, когда я задала вопрос; накрыв мою руку ладонью и печально посмотрев мне в глаза, он ответил:
– Слухи правдивы. Я потерял лучшего друга, который мог быть у человека.
Я была слишком взволнованна, чтобы заговорить, и разразилась слезами.
– Нет-нет, – сказал он в ответ на какие-то мои слова. – Все точно, сомнений быть не может, взгляни на это.
Он вынул телеграмму из кармана и показал мне. Она была от «Лемюэля Блаунта, Лондон». Телеграмма извещала о новостях в обычном лаконичном стиле, в конце было: «Я написал вам в Дайкем».
– Я получу письмо, когда вечером прибуду в Дайкем, и завтра расскажу тебе о том, что в нем было. Телеграмма пришла вчера, до того как мы встретились, но я не мог рассказать тебе ужасные новости, пока не получил подтверждение, и сегодня оно поступило. Викарий получил сообщение, в котором не может быть ошибки. Теперь, дорогая, одевайся. Мы пойдем на прогулку: нам о многом нужно поговорить.
Это был новый поворот в моей неспокойной истории. Ужас неопределенности снова наполнил мое будущее. Но горе, совершенно бескорыстное, преобладало в моем волнении. Я потеряла благодетеля. Его доброе лицо стояло у меня перед глазами, и голос, неизменно смягченный до нежности, когда он обращался ко мне, звучал в моих ушах. Я была убита горем.
Надев шляпку и пальто, я с тяжелым сердцем вышла из дому вместе с Ричардом.
По многим причинам безлюдная тропинка – свидетель наших многочисленных встреч – лучше всего подходила для нашей прогулки. Ричард только что рассказал слугам о содержании депеши, которую он получил от мистера Блаунта, поэтому они без труда могли отвечать на вопросы людей у дверей.
Мне было интересно, о чем Ричард хочет поговорить со мной, но он был молчалив и задумчив. Пока мы не дошли до нашего, как я могу его назвать, дерева свиданий – большого старого бука, под которым грубо обтесанное бревно заменяло лавку, – он не сказал и десятка слов. Хотя я и сама не расположена была говорить, его молчание пугало меня.
– Этель, дорогая, – вдруг обратился он ко мне, – ты составила планы на будущее?
– Планы? – повторила я. – Не знаю… что ты имеешь в виду, Ричард?
– Я имею в виду, – продолжил он печально, – ты подумала, как это несчастье повлияет на нас? Сэр Гарри когда-нибудь говорил тебе о своих намерениях, то есть о своем завещании? Не пугайся так, дорогая, – добавил он, грустно улыбнувшись, – сейчас ты поймешь мои мотивы. Ты же не думаешь, что эта гнусная мысль никогда не приходила мне в голову.
Мне стало легче.
– Нет, он никогда не говорил со мной о завещании, кроме того случая, о котором я тебе рассказала, – ответила я.
– Видишь ли, люди, которые знали его в Рексеме, болтают. Предположим, он лишил меня наследства и переписал все на тебя, тогда имею ли я право требовать от тебя соблюдения помолвки, для выполнения которой я не могу ничего внести?
– О, Ричард, дорогой, как ты можешь так говорить? Разве ты не знаешь, что все, что есть у меня, – твое?
– Так моя девочка не откажется от меня, даже если с этим возникнут трудности? – воскликнул он, сжимая мне руки и улыбаясь с добрым восторгом.
– Я не могу отказаться от тебя, Ричард, ты же знаешь, не могу.
– Моя дорогая! – Он посмотрел на меня с мягкой улыбкой.
– Ричард, как ты мог такое подумать? Ты не представляешь, как ранил меня.
– Я так не думал, я в это не верил, дорогая. Я знал, что это невозможно, какие бы трудности ни встали между нами. Я знал, что не смогу жить без тебя, и думал, что ты меня тоже любишь. Ничто не разлучит нас, ничто. Ты скажешь это, Этель? Скажи. Клянусь, ничто.
Я дала ему обещание: это было всего лишь повторение того, что я часто говорила раньше. Никогда клятва не произносилась охотнее. Даже сейчас я уверена, что он любил меня с неистовой страстью.
– Но есть другие люди, Этель, – продолжил он, – которые считают, что это я должен жить в достатке, которые думают, что это я должен унаследовать огромное состояние дяди. Понимаешь, все может пойти не так гладко, могут возникнуть большие сложности. Обещай мне, пообещай еще раз, что никакие препятствия нас не разлучат, что мы будем вместе, что бы ни было, что ты никогда, да поможет тебе Бог, не оставишь меня и не выйдешь за другого.
Я еще раз повторила обещание, и мы пошли в сторону дома. Мне было интересно, о каких трудностях он думает сейчас, но из страха я не спросила.
– Я должен снова уехать, и немедленно, – сказал он, помолчав, – но я закончу дела и вернусь уже завтра утром и на какое-то время буду сам себе хозяином, получу несколько дней отдыха и смогу открыть тебе свое сердце, Этель.
Мы снова шли в молчании.
Вдруг он остановился, положил руку мне на плечо, внимательно посмотрел мне в лицо и сказал:
– Я оставлю тебя здесь – мне пора, Этель. – Он держал мою руку и смотрел мне в глаза. – Послушай, – сказал он после паузы, – я должен сделать горькое признание, Этель. Ты знаешь меня со всеми моими недостатками, но во мне нет расчета: деньги и все прочее не имели бы шансов против страсти, а я весь страсть, это моя погибель, и все же я надеюсь, – он посмотрел на меня с диким блеском в темных глазах, – что это принесет мне счастье, Этель. Ничто не разлучит нас, ты поклялась. И помни, Этель, я никогда не прощаю, и, Бог свидетель, если ты оставишь меня, я тебя не прощу. Но этого никогда не случится. Благослови тебя Бог, дорогая, мы увидимся завтра рано утром. Иди в ту сторону – давай сохраним секрет еще на пару дней. Ты смотришь так, будто считаешь меня сумасшедшим, это не так, хотя иногда я и сам почти считаю себя таким. В моей жизни было достаточно, чтобы свести с ума и более устойчивую психику. До свидания, милая Этель, до завтра. Благослови тебя Бог!
Он ушел. В его безумных речах был смысл. У меня оборвалось сердце, когда я вновь подумала о несчастье, которое вновь обещало неопределенность и, не исключено, жалкую зависимость. Невозможно, чтобы сэр Гарри Рокстон не оставил что-то ему или мне, но… Мужчины, расторопные и точные во всем остальном, часто откладывают составление завещания, пока не становится слишком поздно. Мне не следовало допускать таких мыслей, но разговор с Ричардом был только об этом, и мое положение было столь критично и зависимо, что они вновь возникли, но не с гнусными надеждами, а в виде огромного и разумного страха.
Когда Ричард скрылся из виду, я вернулась к буку, села под ним и долго и горько плакала.
Глава LXIII
В «Трех монахинях»
Когда Ричард Марстон покинул меня, у двери его ждал экипаж, запряженный четверкой лошадей, необходимых, чтобы тянуть тяжелую четырехколесную карету через горы, где была проложена дорога до ближайшей железнодорожной станции.
Красивое заходящее солнце освещало далекие вершины, мерцало на булыжниках двора и отбрасывало длинную тень Ричарда Марстона, когда он стоял на ступенях, в глубокой задумчивости глядя перед собой.
– Вот, поставьте это, – сказал он кучеру, протягивая свой единственный багаж – черный кожаный саквояж. – Вы хорошо знаете Голден-Фрайерс?
– Да, сэр.
– Тогда остановитесь у дома мистера Джалкота.
Экипаж уехал, поднимая облако мелкой пыли.
У дома мистера Джалкота они остановились, и мистер Марстон, выпрыгнув наружу, постучал медным молоточком в парадную дверь.
Горничная открыла и стояла на пороге, вопросительно глядя на него. Слухи, медленно распространявшиеся по Голден-Фрайерс, были еще раз подтверждены телеграммой от Лемюэля Блаунта мистеру Джалкоту. Его жена прочла депешу за пять минут до прибытия мистера Марстона.
– Когда мистер Джалкот будет дома?
– Послезавтра, сэр.
– Ну, когда он приедет, не забудьте передать, что я заходил. Нет, вот так будет лучше. – На своей визитке он написал дату и слова: «Заходил дважды, очень нужно встретиться» – и положил визитку на стол. – Могу я увидеть мистера Спейта?
Мистер Спейт, поверенный, лысый, в очках на длинном носу, сутулящийся при своем высоком росте, выглянул – с карандашом за ухом – из передней комнаты, которая была офисом мистера Джалкота.