Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 63)
Мне было так тревожно, что я не могла усидеть на месте. Я то и дело открывала дверь и все время прислушивалась к стуку копыт, или шелесту колес, или звуку шагов. Напрасно.
Прошел час, два часа. Я начала воображать всевозможные ужасы. Он утонул в озере? Лошадь упала и придавила его? Среди моих диких предположений не было катастрофы слишком невероятной.
Солнце опустилось, и я была почти в отчаянии, когда дверь открылась и в комнату вошел Ричард. Я не слышала ни шума за дверью, ни его шагов, но он был здесь.
Глава LXI
Открытие тайны
Я вскочила и хотела подбежать к нему, но он поднял ладонь в предостерегающем жесте. Поэтому я осталась на месте, и он сам подошел ко мне.
– Я буду очень занят несколько дней, дорогая Этель, и… – Дальше он говорил очень медленно, выдавливая слова: – И ты такая пройдоха!
Я была потрясена. Его голос и взгляд были совершенно серьезными. Улыбка, а точнее, усмешка была циничной и злой. Я была так удивлена, когда он посмотрел мне в глаза с этой хитрой усмешкой, что не могла вымолвить ни слова и в глупом изумлении уставилась на него.
Наконец я выдавила, побледнев:
– Я не понимаю! Что это значит? Ох, Ричард, что ты имеешь в виду?
– Ну хватит. Я почти готов поверить, что ты сейчас расплачешься. Но ты слишком умна, маленькая пройдоха, чтобы верить, что женские слезы когда-то приносили пользу. Идем! – Все еще улыбаясь этой своей оскорбительной улыбкой, он взял меня за руку и погрозил мне пальцем с циничной игривостью. – Что я имею в виду?
– Да, Ричард, что ты имеешь в виду? – повторила я со слезами на глазах. – Это жестоко, это ужасно после столь долгой разлуки.
– Ну, я скажу тебе, что имею в виду. – На миг его улыбка превратилась в оскал. – Посмотри, подойди к окну.
После короткого колебания я вместе с ним подошла к окну, глядя ему в лицо с болью тревоги и удивления. Мне казалось, что я попала в кошмарный сон.
– Знаешь, чем я развлекал себя последние двадцать миль моего железнодорожного путешествия? – спросил он. – Ну, я скажу тебе: все это время я читал о любопытном уголовном деле, в котором очень уважаемого пожилого джентльмена шестидесяти семи лет обвинили в отравлении бедной девушки сорок лет назад, за что он должен быть повешен в течение трех недель!
– И? – произнесла я с усилием: я не узнала собственный голос и чувствовала огромный ком в горле.
– И? – повторил он. – Ты не понимаешь?
Он улыбнулся все той же страшной улыбкой и хмыкнул. Было бессмысленно скрывать от себя тот факт, что я смутно подозревала, к чему он ведет. Я бы предпочла умереть на месте, прежде чем он успеет закончить следующее предложение.
– Ну, видишь ли, беда подобных дел в том, что время не лечит и не скрывает преступления. Правовая норма гласит, что время не помеха Короне. Но я вижу, что подобные темы тебе неинтересны.
Я чуть не сказала что-то дикое и глупое, но сдержалась.
– Я не задержу тебя надолго, – продолжил он, – просто подойди немного ближе к окну, там больше света: я хочу, чтобы ты увидела то, что может тебя заинтересовать.
Я подошла ближе. Я выполняла его приказы, словно была загипнотизирована.
– Ты ведь потеряла незадолго до болезни в Лондоне единственную фотографию твоей сестры Хелен? Но почему ты так взволнована? Почему так дрожишь? Это просто я, ты же знаешь, не бойся. Ты выронила ее на пол ювелирного магазина, когда однажды вечером там оказались мы с месье Дроквиллем, и я подобрал ее: на ней вы вдвоем. Я хочу вернуть ее – вот она.
Я протянула руку, чтобы взять карточку. Не знаю, говорила ли я что-то, но изображение вдруг расплылось у меня перед глазами и все окутала тьма. Я слышала голос Ричарда словно издалека, словно через стенку – он превратился в гул и становился все тише. На несколько секунд я потеряла сознание.
Когда я открыла глаза, вода стекала с моего лица и лба, окно было открыто. Я глубоко вздохнула. Увидев, что он смотрит на меня с печалью и тревогой, в счастливом забытье я слабо улыбнулась и сказала:
– О, Ричард! Слава богу! – И протянула к нему руки.
– Правильно, правильно, – кивнул он, – ты можешь полностью мне доверять.
Ужасные воспоминания начали возвращаться.
– Не вставай, – произнес он искренне и даже нежно, – ты не готова. Не думай оставить меня: ты должна мне доверять. Почему ты не рассказала мне? Ничего не бойся, пока я рядом.
Он продолжал говорить, пока моя память не вернулась окончательно.
– Дорогая, почему ты не откроешься мне? Разве удивительно, что я уязвлен твоей скрытностью? Чем я заслужил ее? Забудь боль этого открытия и помни, что против всего мира – до последнего часа жизни, до последней мысли, до последней капли крови – я твой защитник.
Он страстно целовал мне руки, потом притянул меня к себе и поцеловал в губы. Он шептал клятвы неизменной любви – ничто не могло быть более нежным и одержимым. Я разразилась слезами.
– Ну-ну, – сказал он, – все закончилось: ты же простишь меня? Но я тоже должен сделать над собой усилие: обидно, когда тот, кого ты идеализируешь, тебе не доверяет. Ты должна была рассказать мне об этом раньше.
Я поведала ему, как могла между приступов рыданий, что у меня не было нужды рассказывать кому-то о безумии, которое не имело ни малейшего отношения к здравым мыслям и действиям, а было сумасбродством бреда, что тогда я была в лихорадке, на краю смерти, и что мистер Кармел все знал об этом.
– Ну, дорогая, – сказал он, – больше не думай об этом. Конечно, ты не виновата. Если бы за людьми в бреду не ухаживали и не изолировали, и дня бы не прошло без трагедии. Но какое мне дело, Этель, если это было настоящее преступление на почве страсти? Никакого. Думаешь, это смогло бы хоть на миг пошатнуть мою отчаянную любовь к тебе? Ты помнишь строки Мура?
Мои чувства к тебе неизменны и тверды, как адамант: никогда не подозревай меня. Мне трудно описать, что я пережил из-за твоих подозрений относительно моей любви и того, какими жестокими я их считал. Что я сделал, чтобы заслужить это? Вот, дорогая, возьми, она твоя. – Он поцеловал фотографию, вложил ее мне в руку и снова пылко поцеловал меня. – Послушай, Этель, я проехал весь этот путь, чтобы увидеть тебя. Я сослался на то, что хочу увидеться с викарием по делу, но на самом деле хотел повидаться с тобой. Вечером я должен быть в Рексеме, но вернусь уже завтра, как можно раньше. Пока я простой раб, и дела бросают меня с места на место, но, чего бы мне это ни стоило, завтра днем я буду с тобой.
– И ты останешься? – спросила я.
Он улыбнулся и покачал головой:
– Не могу сказать, дорогая.
Он направился к двери.
– Но завтра ты будешь рано, может быть, до двух?
– Нет, боюсь, что не до двух. Я могу задержаться, и путь неблизкий, но ты можешь ждать меня к вечеру.
Он не позволил мне проводить его до парадной двери – там были слуги, а я выглядела растрепанной. Я стояла у окна и наблюдала, как он уезжает. Можете предположить, как скверно я себя чувствовала. Думаю, когда он ушел, я снова была на грани обморока.
Вскоре я взяла себя в руки и поднялась в свою комнату. Позвонила в колокольчик, вызывая Ребекку Торкилл.
Не знаю, как я пережила этот длинный вечер. Ночью я часто просыпалась от кошмаров.
Глава LXII
Уход сэра Гарри
На следующее утро, когда забрезжил серый свет, мне не было ни радостно, ни грустно. Шок от вчерашнего разговора с единственным мужчиной на земле, которого я любила, так и не прошел. Думаю, от подобного потрясения никогда не оправишься до конца. Я рано встала и оделась. Каким больным и незнакомым показалось мне собственное лицо в зеркале!
Я не спускалась вниз – осталась в комнате, коротая часы до возвращения Ричарда. Меня преследовало его изменившееся лицо. Я пыталась закрепить в памяти искренний влюбленный взгляд, который увидела, открыв глаза после обморока. Но другой взгляд вытеснял его, и я не могла избавиться от изумленной боли в сердце. Меня все больше наполняли смутные опасения близящейся трагедии.
Где-то между четырьмя и пятью часами вечера в комнату вошла Ребекка Торкилл, бледная и взволнованная.
– Ох, мисс Этель, дорогая, как думаете, что произошло? – сказала она, поднимая руки и возводя глаза к потолку.
– Господи боже мой, Ребекка! – вздрогнула я. – Что-то плохое?
Я чуть не сказала: «с мистером Марстоном».
– Ох, мисс! Как думаете? Бедный сэр Гарри Рокстон умер.
– Сэр Гарри умер…
– Да, дорогая, умер, – сказала Ребекка. – Томас Байес только что пришел от викария, тот получил письмо от мистера Блаунта сегодня утром и был в церкви с Диком Мэттоксом, дьяком, отдавал распоряжения по поводу склепа. Не думала я, когда провожала его, – хороший был человек, шесть футов два дюйма, – не думала я, когда видела, как он спускается по лестнице, такой уверенный в себе, такой добрый, что так скоро он вернется в гробу, бедный джентльмен. Но, как говорится, мертвым чувства неведомы, так что какая теперь разница? Что полезно одному, то вредно другому. Мир продолжает крутиться, и скоро все забудется. Мертвому – земли клочок, живому – хлеба кусок. Суровый был джентльмен, но добрый – арендаторам будет жаль. Все слуги внизу так говорят. Ему нравилось, чтобы арендаторам и беднякам было хорошо.