Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 61)

– Иногда ты так похожа на красавицу Мейбл… и когда ты улыбаешься… помнишь ее улыбку? Она была прекрасна.

Я не знала, что ему ответить, да ответа и не требовалось.

– Надо сказать Ренику, чтобы, когда начнется охота, каждый день посылали парочку птиц викарию, – прервал молчание сэр Гарри. – Сам я уеду через день-два, и меня не будет три недели. Хочу снять дом в Лондоне, девочка, тебе не придется хандрить здесь слишком долго. Рано или поздно в тебе проснется желание на что-то посмотреть, с кем-то поговорить и где-то побывать.

Я заволновалась и тут же возразила, что не могу представить жизни более приятной, чем здесь, в Голден Фрайез.

– Нет-нет, так не пойдет. Ты хорошая девочка, поэтому так говоришь, но это не так… Я не смогу возить тебя на балы и тому подобное, потому что не знаю людей, которые дают их, а все мои хорошие подруги, которых я знал в юности, уже не у дел. Но в Лондоне и без балов есть на что посмотреть: восковые фигуры, дикие звери, картины и представления.

– Но уверяю вас, Голден-Фрайерс и тихая жизнь в Дорракли нравятся мне в тысячу раз больше, чем все чудеса и зрелища мира, – возразила я.

Если бы он только знал, с каким ужасом я думала о возможности переезда, пусть и совсем по другим причинам, он бы отдал должное искренности моих возражений.

– Говорю же, так не пойдет. Вы, женщины, редко говорите нам, мужчинам, о чем думаете. Ты хочешь как лучше, доброе маленькое создание. Ты не хочешь расстраивать старика, но Лондон тебе понравится больше, и ты получишь Лондон. Ты получишь дом, в котором сможешь принимать старых знакомых, то есть тех, кто показал себя с лучшей стороны, когда все в твоей жизни пошло не так. Ты всем покажешь, что можешь держать голову высоко. Не беспокойся, я все решил.

Напрасно я протестовала – сэр Гарри был непреклонен. Успокаивало одно: он не превратит угрозу в действие еще по крайней мере три недели. Если чего-то не хватало, чтобы мое страдание было полным, то это слов сэра Гарри после недолгого молчания:

– И, девочка, не говори об этом ни слова Ричарду Марстону: он вообразит, что я возьму и его, но я бы скорее взял дьявола. Поэтому запомни: это секрет.

Я попыталась улыбнуться и сказала что-то, что вроде бы удовлетворило его, ибо он продолжил беседу и был намного словоохотливее, чем обычно, в то время как мой разум был занят мыслью о прискорбной разлуке и сложностях переписки с предметом моей любви.

Боль ожидания была столь велика, что я предприняла еще одну попытку убедить сэра Гарри отказаться от лондонских планов и позволить мне продолжать наслаждаться жизнью в Дорракли.

Однако он был непоколебим: рассмеялся, вновь повторил, что не уступит, и добавил:

– Ты ведешь скучную, неестественную жизнь; ты научилась любить ее, и чем больше она тебе нравится, тем меньше она тебе подходит. Если ты падешь духом, ты потеряешь здоровье.

Когда я продолжила настаивать, он вдруг посмотрел на меня немного мрачно, словно засомневался в моем мотиве. Это испугало меня. Я почувствовала, что все может стать еще хуже.

Я обнаружила, что сэр Гарри вбил себе в голову, что мое здоровье пошатнется, если он не обеспечит мне перемены и развлечения. Не знаю точно, кому из умников Голден-Фрайерс я обязана этой фантазией, которая обещала бесконечные мучения, но впоследствии у меня была причина думать, что тем другом, который заронил в нем зерно сомнения насчет моего здоровья и настроения, была старая мисс Гулдинг из Райбиггинс. Мне сказали, что она хотела выдать свою племянницу за Ричарда Марстона и полагала, что, если убрать нас с сэром Гарри с дороги, ее планы могут осуществиться.

Ричард был дома – было время чая, – но у меня не было возможности сказать ему хоть слово незаметно. Не знаю, увидел ли он, как я несчастна.

Глава LVIII

Опасность

Сэр Гарри пил с нами кофе и время от времени читал мне небольшие отрывки из газет, которые пришли с поздней почтой. Мистер Блаунт рассказывал Ричарду фермерские новости. Завтрак был кошмарным. Но я все же смогла договориться с Ричардом встретиться на нашем обычном месте для свиданий.

Мы должны были увидеться в три часа. Глупый лихорадочный день еле тянулся, но наконец время пришло. Я быстро оделась и, дрожа от мысли, что ко мне могут присоединиться сэр Гарри или мистер Блаунт, перебежала сад, выскочила в калитку живой изгороди и по лесной тропинке направилась к тому месту, где мы связали себя клятвой.

Скоро с противоположной стороны пришел Ричард.

Листва здесь была густой, и ветви свисали низко. Можно было подумать, что он идет по узкому коридору монастыря, настолько темным и плотным был навес над тропой. Он покачал головой, когда приблизился, на лице ни тени улыбки. Остановился, оглянулся через плечо, нет ли там кого, потом всмотрелся в тропинку, по которой пришла я.

– Когда у Этель есть секреты, она говорит лишь половину того, о чем думает, – укоризненно произнес он.

– Что ты имеешь в виду, Ричард?

– Я бы с тобой так не поступил, дорогая.

– Я ничего не понимаю, Ричард: что я сделала?

– Не понимаешь? Я случайно узнал обо всем от старика Блаунта, который по простоте душевной поделился новостью. Ты просила моего дядю отвезти тебя в Лондон, и ты уезжаешь.

– Просила? Да я умоляла его оставить меня здесь. Я ничего не знала о поездке до прошлого вечера, когда мы возвращались вместе в лодке из Голден-Фрайерс. Ох, Ричард, как ты мог такое подумать? Именно об этом я и хотела с тобой поговорить.

– Этель, дорогая, ты полностью открыла мне свое сердце, там ничего не осталось? Нет, уверен, что нет. Не отвечай.

– Послушай, Ричард, скажи лучше, могу ли я как-то предотвратить это?

Он выглядел жалко, когда мы, медленно шагая по тропинке и иногда останавливаясь, обсуждали эту проблему.

– Своим сопротивлением, – сказал он, – ты можешь заставить моего дядю искать какой-то тайный мотив. Если он заподозрит о нашей помолвке, на нас обрушатся намного более серьезные несчастья. Господи, будет ли когда-нибудь у меня тихий дом? – возвел он глаза к небу. – Этель, я знаю, что случится: ты уедешь в Лондон, и я буду забыт. Все мои надежды рухнут.

Я плакала, бранилась и повторяла клятвы.

Наконец, когда эта напряженная сцена закончилась, я остановилась и зарыдала, если позволите, как дура. Он взял меня за руку, заглянул мне в лицо – очень печально – и вскоре сказал:

– Не будь я уверен, что дядя разгневался бы сильнее, если б это было так, я бы подумал, что он узнал о нашей помолвке и затеял все это, чтобы расстроить ее. Он нашел для меня работу в своем имении в Халле, а оттуда я отправлюсь в Уорикшир, поэтому, полагаю, я не вернусь до середины октября, а тебя, по словам мистера Блаунта, он хочет отправить в Брайтон до Лондона.

– Но ты же не уедешь прямо сейчас? – спросила я.

Мистер Марстон горько улыбнулся:

– Он сделал для этого все. Я уезжаю завтра утром.

На секунду я потеряла дар речи.

– О, Ричард, Ричард, как я переживу эту разлуку? – воскликнула я. – Ты должен придумать способ увидеться со мной. Иначе я умру.

– Ну же, Этель, давай все обдумаем. Пока, мне кажется, мы можем только подчиниться. Я все-таки уверен, что о наших отношениях никто не подозревает. Иначе были бы предприняты намного более жестокие меры. Но мы должны быть осторожны. Мы не должны выдавать наших чувств. Сам я перенесу это испытание с видом небрежным и даже радостным, хотя мое сердце уже сейчас разбито. Ты, дорогая, также должна проявить стойкость: так или иначе, я сумею повидать тебя и буду регулярно писать. Мы связаны обещаниями, которые не осмелимся нарушить, и если я оставлю тебя, пусть Бог оставит меня! Этель, ты поддержишь меня?

– Да, Ричард, – произнесла я страстно сквозь рыдания и повторила за ним: – Если я оставлю тебя, пусть Бог оставит меня! Ты знаешь, я не смогу жить без тебя. О, Ричард, дорогой, как мне смотреть на тебя в этот вечер, зная, что он будет последним? Как я могу слышать твой голос, говорить с тобой или слушать тебя, как обычно, будто ничего не случилось? Ричард, неужели нет выхода? Что, если сказать твоему дяде? Может, так будет лучше всего? Или это только усугубит дело?

– Да, усугубит, об этом нечего и думать, – нахмурился он. – Я знаю его лучше, чем ты. Нет, мы должны проявить терпение и безграничное доверие друг к другу. Что касается меня, вдали от тебя я предпочту одиночество. С тобой все иначе: скоро ты окажешься в водовороте жизни. Я потеряю тебя, Этель. – Он хлопнул ладонью по лбу в смятении. – Без тебя мне ничто не мило: я могу быть жестоким, злым, безрассудным, как пожелаешь, но никто не может назвать меня эгоистичным или ненадежным.

Я все время перебивала его страстными клятвами в верности, которые он, казалось, не слышал, настолько был поглощен собственными мыслями.

Помолчав несколько минут, он вдруг сказал:

– Послушай, Этель, если тебе не понравится лондонская жизнь и там тебе будет не так хорошо, как здесь, ты можешь, если захочешь, убедить моего дядю, что тебе лучше и счастливее здесь, в Голден-Фрайерс. Ты можешь это сделать и все закончить. Ты можешь писать мне, Этель, без опаски. Знаю, ты будешь писать каждый день, хоть строчку, и, когда скажешь свой адрес, будешь получать ответ с каждой почтой. Не выходи в свет в Лондоне, Этель: ты должна обещать мне это.