Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 52)

Наглость посетителя смутила мистера Форрестера. Впоследствии он не понимал, почему сразу не выгнал его из комнаты.

– Думаю, сэр Гарри, вы бы нашли мои мотивы обратиться к вам очень четко обоснованными, если бы потрудились заглянуть в письма.

– Я заглянул – и не понял.

– Прошу прощения, сэр, – сказал мистер Форрестер с ледяным достоинством, – но у меня нет времени на написание всякой чепухи. И я один из тех, кто имеет слабость верить, что, помимо тех прав, которые определены актами и законами, есть более важные обязанности – христианские. И я полагал, что вы должны выполнить их.

– Христианские враки! Вздор! Вы же юрист!

– Я не привык, сэр, чтобы со мной обращались в подобном тоне. – Посетитель становился невыносим.

– Конечно, не привыкли. Живя в этом городе, вы никогда не слышали ни слова правды от своих доверителей, – прищурился сэр Гарри. – Но я раскусил вас. Вы наглый тип, набивающий себе цену.

Оба джентльмена к этому времени уже встали, и мистер Форрестер, с румянцем на щеках, ответил, подняв голову:

– Уверяю вас, сэр, что я тоже составил очень четкое мнение на ваш счет!

Он вспыхнул еще сильнее, ибо почувствовал, что, возможно, слегка погорячился, учитывая, что его посетитель плохо контролировал свой характер. Уж не дойдет ли дело до драки?

Однако баронет, который, несмотря на возраст, мог поднять его за воротничок и вышвырнуть в окно, сардонически улыбнулся и сказал:

– Ну что же, тогда мы оба стали умнее. Вы не пишете мне писем – я не прихожу к вам.

Цинично ухмыльнувшись, он развернулся и вышел. Мистер Форрестер был встревожен, как никогда.

Глава XLVIII

Старая любовь

Настал час, когда наша убогая комната кажется милой. Стояла красивая осень, и я уже упоминала, какой эффект производят лучи заката, льющегося на дубовые панели через узкие окна. Этот свет начал меркнуть, и его меланхоличное спокойствие заставило нас замолчать. Сидя в кресле, я слышала звук колес, но в этом не было ничего необычного, так как рядом с домом в последнее время часто проезжали повозки, забиравшие камни и дерево от снесенных домов.

Энни Оуэн, наша горничная из Мэлори, заглянула в дверь, потом, испуганная, вошла и замялась, не решаясь заговорить. Она что-то вертела в руке.

– Что такое, Энн? – спросила я.

– Мисс, внизу старый джентльмен, и он хочет знать, – продолжила она, теперь уже обращаясь к маме, – примете ли вы его.

Мама встала и испуганно посмотрела на Энни.

– А что это у тебя в руке? – спросила я.

– О, прошу прощения, мадам, он сказал отдать вам это.

Она протянула маме карточку. Мама взглянула на нее и побледнела. У нее был очень взволнованный вид.

– Ты уверена? – посмотрела она на Энни.

– В чем, мадам? – спросила та в недоумении.

– Ах, неважно… Этель, дорогая, это он… Да, я приму его, – сказала она горничной, – пусть войдет. Этель, это Гарри Рокстон. Не уходи, – взмолилась мама. – Он так суров… представляю, как он будет говорить со мной, но я… я должна увидеть его.

Меня разозлило это унижение. Будь у меня право, этот дикий старик получил бы отпор! Но я промолчала. Мне казалось, что сейчас произойдет что-то ужасное.

Долго ждать не пришлось. Я неотрывно смотрела на дверь, словно ждала палача. Дверь открылась, и я увидела – нужно ли говорить? – того самого высокого старика, которого видела в молельне замка Кардайлиона.

– О, Мейбл, – сказал он и остановился. Это был самый печальный голос, который я когда-либо слышала. – Моя дорогая!

Мама стояла, протянув к нему руку, дрожа.

– О, Мейбл, это ты, и мы наконец-то встретились!

Он взял ее руку в свою, а другую руку приложил к глазам и зарыдал.

Прошло много времени, прежде чем он снова заговорил:

– Моя красавица Мейбл! Я потерял тебя. Я пытался ненавидеть тебя, но напрасно – я все еще люблю тебя. Я сошел с ума и был убит горем; я пытался тебя ненавидеть, но не мог, все это время я бы отдал за тебя жизнь. Ты получишь Мэлори – это твое поместье. Да, я купил его, и теперь молю, умерь гордость и прими подарок от старика. Весна и лето позади, а для меня давно уже настала зима. Скоро я лягу в гроб, и что тогда будет иметь значение? Но ты, красавица Мейбл, ты почти не изменилась!

Он замолчал, слезы текли по его морщинистым щекам.

– Иногда я видел тебя издали, когда ты не знала, что я смотрю, и твой образ так терзал мое сердце, что потом еще неделю я не мог поднять голову. Из-за тебя, Мейбл, я остался одинок. В Голден-Фрайерс, на берегах озера, в старом лесу Кластид, там, где когда-то мы были с тобой вдвоем, мне все время казалось, что вижу тебя в тени и слышу твой голос, словно зов ветра… Мечты, мечты… и вот я встретил тебя…

Сэр Гарри держал руку мамы в своей, и она горько плакала.

– Я ничего не знал до сегодняшнего дня – я получил все письма Форрестера разом. Я был на континенте… Ты столько пережила, Мейбл, но выглядишь так молодо и прелестно! Это все заботы, заботы и проблемы, но все кончено, и ты больше не будешь знать тревог – ты поправишься, ты будешь жить в Мэлори или, если захочешь, в Голден-Фрайерс. У меня есть право помочь тебе, Мейбл, но у тебя нет права отказаться от моей помощи, ибо я единственная близкая душа тебе. Этот подлый Бог ничего не стоит. Ты больше никогда не познаешь забот. Больше двадцати лет я был злым и сломленным человеком – ни о ком не заботился, никого не любил с тех пор, как потерял тебя. Но теперь это в прошлом, и дни летят.

Сказав еще несколько печальных слов, он ушел, пообещав вернуться на следующий день в двенадцать. А пока он собирался встретиться с мистером Форрестером в его доме на Пикадилли.

Мне он не сказал ни слова – казалось, он даже не осознавал, что я там. Это было немного унизительно. Раньше я никогда не видела такой смеси нежности и грубости. Эта сцена тронула меня.

Мама была сама не своя. Встреча была волнующей, но, пока сэр Гарри не раскрыл своих чувств, полная неопределенности. Я смотрела в окно и с замиранием сердца рассуждала о возможности вновь переехать в Мэлори.

Когда я повернулась к маме, я увидела, что ей очень плохо. Еле слышно она сказала несколько слов и резко замолчала, не закончив предложения. Ее губы двигались, и она сделала нетерпеливый жест рукой, но голос подвел ее. Она попыталась встать, но силы оставили ее, и она потеряла сознание.

Глава XLIX

Одна во всем мире

Сэр Гарри не застал мистера Форрестера дома – он был на консультации в Королевском суде. Туда и отправился баронет, который во многом был нетерпелив и не выносил задержек в том, что касается его интересов.

Мистер Форрестер уделил ему лишь полминуты, и они расстались добрыми друзьями, договорившись встретиться, чтобы обсудить дела бедной миссис Уэр и решить, что лучше для нее сделать.

В планах горца было навестить его еще одного человека. Он направился в Темпл, нашел нужный ему дом, поднялся по лестнице, остановился у двери и решительно постучал. Дверь ему открыл Эдвин Кармел.

– Могу я видеть мистера Кармела? – спросил старик.

– Да, это я, – ответил молодой человек.

– Мое имя Гарри Рокстон. Сегодня утром я нашел письмо от вас, признаюсь, некоторое время оно оставалось неоткрытым.

Мистер Кармел пригласил его войти и предложил гостю сесть. Горели свечи, ибо уже стемнело.

– Вам не нужно извиняться за ваше письмо, – начал старик. – Вы вступились за двух беспомощных леди, что похвально, но я также слышал несколько деталей от солиситора, сэр. Меня проинформировали, что вы иезуит, это так?

– Я католический священник, сэр.

– Ну, я не настаиваю, но, насколько я знаю, крах несчастной семьи произошел не без помощи этого ордена. Они подобрались к бедному глупому созданию, леди Лорример, и обманом, лестью и угрозами завладели всем ее состоянием, которое, согласно всему справедливому в этом мире, должно было перейти ее ближайшей родственнице.

Сэр Гарри неотрывно смотрел на Кармела, будто ожидая ответа.

– Леди Лорример, полагаю, распорядилась завещанием так, как сочла нужным, – сказал молодой человек холодно. – Мне жаль, но ожидания миссис Уэр не оправдались.

– Хотите сказать, что вы не знаете этого факта наверняка? – прищурился старик, начиная горячиться.

– Я не уверен ни в чем, чему не имею доказательств, сэр. Кем бы я ни был, я не знал бы больше, чем знаю сейчас, ибо никто не вправе интересоваться делами высших иерархов. Мне достаточно сказать, что я действительно ничего не знаю о влиянии, кем-то оказанном на леди Лорример, и едва ли мне нужно прибавлять, что я никогда, ни словом, ни действием, не пытался хоть как-то повлиять на эту женщину. Ваши уши, сэр, оскорбила клевета.

– Боже, сама скромность! – Сэр Гарри взорвался хриплым смехом презрения и встал. – Вы принимаете непосвященных за стаю безмозглых олуш! Теперь послушайте, сэр. У меня есть собственное мнение на этот счет. И скажите вашим иерархам, как вы их назвали, что они не получат ни гроша из наследства старого Гарри Рокстона, пока рука и печать могут скреплять, а закон остается законом. И если я обнаружу в своем доме католика-миссионера, могу поклясться, он вылетит из него быстрее, чем пришел. Я бы сильнее благодарил вас за письмо, сэр, если бы чуть больше был уверен в его мотиве. Теперь я все сказал и желаю вам хорошего вечера.

Зло улыбаясь, старик смотрел несколько секунд на Кармела, потом резко повернулся, вышел из комнаты и с треском закрыл за собой дверь.