Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 53)

Для меня это был тревожный вечер. Маме было плохо, я написала довольно бессвязную записку нашему доктору, но он не приходил много часов. А когда появился, почти ничего не сказал, только выписал рецепт и дал некоторые указания. Он был серьезен и сдержан, что у врачей означает тревогу.

В ответ на мои взволнованные расспросы, когда я провожала его вниз, я услышала:

– Я говорил вам – вы должны помнить, – что это непредсказуемая болезнь. Надеюсь, вашей матушке будет лучше, когда я загляну утром: природа заболевания такова, что все может закончиться в любое время без предупреждения, но, соблюдая осторожности, она может прожить год, возможно, два. Я знаю случаи, когда и три года проживали.

Настало следующее утро, и я подумала, что маме намного лучше. Я передала ей все то ободряющее, что было в словах доктора, и развлекла ее планами на наше будущее. Но я знала, что приближается час, когда мнение докторов, надежды и чаяния друзей и оптимистичные планы поглотит неотвратимое событие.

За полчаса до визита нашего доброго доктора к маме вернулась слабость, и я, признаюсь, пала духом. Лекарство, которое сэр Джейкоб Лейк выписал вчера, чтобы поддержать маму во время приступа, перестало действовать. Мама была в гостиной, но как только она немного оправилась после долгого обморока, я убедила ее вернуться в кровать.

Мне сложно, а точнее сказать, невозможно восстановить порядок событий того кошмарного дня. Да, воспоминания мои не столь хаотичны, как воспоминания, связанные со смертью моей дорогой Нелли, но я еще не встречала человека, способного рассказать с идеальной точностью о том, что горестно и непоправимо.

Не помню, когда пришел доктор. Он задавал быстрые вопросы, потом прошел в комнату мамы, и я чувствовала себя беспомощной.

– Не уходите, – взмолилась я, когда он вышел. А вдруг что-то изменится и ей еще можно помочь? – Сейчас я хочу подняться к ней, побудьте здесь хотя бы эти минуты.

– Хорошо, дорогая, я подожду, – сказал он и взглянул на часы. – У меня есть свободные десять минут.

Наверное, я выглядела очень жалко, ибо в его лице я увидела сострадание.

Положив руку мне на предплечье, доктор добавил:

– Но, бедное дитя, не тешьте себя надеждами, ибо у меня их нет совсем.

Но что может быть более настойчивым и неотступным, чем надежда? Когда ее нет, мир теряет всякие краски.

Едва я успела выйти из гостиной, как сэр Гарри Рокстон – я рассказала о нем сэру Джейкобу – постучал во входную дверь. Наша милая горничная, Энни Оуэн, плача, впустила его и поведала о новостях. Он положил руку на дверной косяк и побледнел. Полминуты он молчал, а потом спросил:

– Доктор здесь?

Энни отвела его в гостиную.

– Плохие новости, доктор? – взволнованно спросил сэр Гарри с порога. – Меня зовут Гарри Рокстон. Скажите, все так плохо, как говорит служанка? Вы потеряли надежду?

Доктор тихо сказал:

– Миссис Уэр умирает: она очень быстро слабеет.

Сэр Гарри подошел к каминной полке, положил на нее руку и застыл. Вскоре он повернулся и подошел к сэру Джейкобу Лейку.

– Вы, лондонские доктора, всегда так спешите, – сказал он горячо. – Я думаю… я думаю… слушайте, доктор, спасите ее! Спасите ее, старина! – Он схватил доктора за запястье. – Я вас озолочу. Вам больше никогда не придется работать. Никто не получал такой награды, даже от королевы.

Речь сэра Гарри казалась грубой и оскорбительной, но искренняя страстность оправдывала его.

– Вы ошибаетесь на мой счет, сэр, – сказал доктор. – Я был бы глубоко заинтересован в благоприятном исходе. Я знаю миссис Уэр с того времени, когда она приехала в Лондон. Надеюсь, я выполняю свой долг в каждом случае, но этот особенно тревожит меня, и я вас уверяю, что если… Что это?

Это был, как говорит Шекспир, «крик женщин» – внезапный пронзительный крик, слышимый сквозь дальние двери.

Доктор открыл дверь и встал у основания лестницы.

– Да, – сказал он, покачав головой, – все кончено.

Глава L

Защитник

Я была в маминой комнате, подняла ее голову. Старая Ребекка Торкилл и Энн Оуэн безмолвно стояли рядом с постелью. Потом я с испугом увидела, как доктор приблизился ко мне. Я задала ему несколько ненужных уже вопросов, и он тихо ответил:

– Нет, дорогая, нет, нет.

Заложив руки за спину, он печально смотрел на мамино лицо.

Потом наклонился, прижал пальцы к ее запястью и прощупал пульс. Снова посмотрел в ее лицо, выпрямился, покачал головой и вздохнул:

– Вам лучше уйти, дорогая: больше ничего нельзя сделать. Вы не должны расстраиваться.

Не могу не отметить: последний взгляд на того, кто долгие годы был твоим пациентом, полон боли, когда все закончено и рекомендации больше не нужны.

Я едва понимала, что происходит вокруг. Доктор спустился вниз и вернулся ко мне с искренней просьбой сэра Гарри Рокстона допустить его в спальню, чтобы в последний раз взглянуть на маму. Сердце подвело старика – он не мог видеть ее такой. Промокая глаза, сэр Гарри ушел в гостиную, и вскоре в мою комнату, где я плакала в одиночестве, заглянула Ребекка Торкилл.

– Вы не должны так убиваться, моя дорогая, возьмите себя в руки. Этот старик собирается уходить, но говорит, что не уйдет, пока не увидит вас, – сказала она, имея в виду сэра Рокстона.

– Я не могу его видеть, Ребекка.

– Но что мне ему сказать? – спросила она.

– Только это. Скажи, что я не могу никого видеть.

– Может быть, вы все-таки спуститесь к нему, мисс? Он желает вас видеть, и я не могу с ним сладить.

– Он кажется злым? – спросила я. – Или только печальным? Наверное, он все-таки зол. Вчера, когда он был здесь, он не сказал мне ни слова, вообще не обратил на меня внимания.

В другое время разговор с этим человеком мог бы внушить больше тревожных опасений, но сейчас осталось одно: я знала, что он горячо ненавидел папу, и я могла унаследовать эту неприязнь. Эксцентричный и жестокий старик, думала я, потеряв свою любовь – теперь уже безвозвратно, – вполне мог послать за мной, просто чтобы сказать: проклятие перешло на меня.

– Не знаю, мисс, – ответила Ребекка. – Он говорит сам с собой и мерит комнату шагами. Не лучше ли разом с этим покончить, если он недружелюбен к вам, чтобы он больше сюда не приходил? Если его не прогнать, рано или поздно он все равно вернется.

– Не знаю. Возможно, ты права. Да, я спущусь, – сказала я. – Иди вниз, дорогая Ребекка, и скажи ему, что я сейчас приду.

До этого я лежала на кровати, и мне требовалось поправить волосы и платье. Через несколько минут я собралась. В комнате бедной мамочки, когда я проходила мимо, был повернут ключ. Мне показалось, что я сплю. Мама мертва, а сэр Гарри Рокстон ждет меня в гостиной! Я ненадолго прислонилась к стене, почувствовав себя дурно.

Дверь в гостиную была открыта, и я услышала голос Ребекки: она говорила что-то старику. Позже я узнала, что он заставил ее рассказать все, что она знала о маме.

Потом он сказал сломленным голосом:

– Где дитя? Приведи же ее. Хочу увидеть чадо.

Я была «чадом» для него. Тогда я еще не знала, что северный диалект, на котором он говорил с детства, всегда возвращается к нему в минуты, когда чувства растревожены.

Я вошла в комнату, и он шагнул ко мне.

– Ха! Девочка, – воскликнул он нежно; низкий голос немного дрожал. Он помолчал, а потом с жаром добавил: – Клянусь богом, я никогда тебя не оставлю!

Я позволила обнять себя.

– Дай мне руку, – сказал он, отстраняясь и внимательно вглядываясь в мое лицо. – Ты похожа на нее, но, девочка, ты никогда не будешь ей. Никогда не будет второй Мейбл. Но я все равно буду любить тебя – ради нее!

Слезы, которые он не вытирал, а может, и не замечал вовсе, струились по морщинистым щекам.

– Ты поедешь со мной в Голден-Фрайерс или куда пожелаешь, – сказал он. – У тебя будет все: музыка и цветы, книги и платья, у тебя будет горничная, как у других юных леди, и ты возьмешь Ребекку с собой. Я сделаю все возможное, чтобы быть добрым и полезным для тебя, а ты станешь благословением для одинокого старика. Сейчас я люблю тебя, потому что ты продолжение Мейбл, но позже я полюблю тебя за то, что ты – это ты. Не сомневаюсь в этом.

Мне бы и в голову не могло прийти, что суровое лицо может быть столь нежным и печальным, а голос, громкий и властный, таким мягким. Взгляд его был полон сострадания и грусти, что указывало на натуру более глубокую, чем я думала. Судя по всему, ему было приятно сделать что-то для меня – тем самым он выполнял долг перед матушкой, которая оставила меня беспомощной.

Прошли дни, прежде чем он возобновил разговор о планах на мою будущую жизнь. Это были горестные дни, от которых, даже в воспоминаниях, я хочу отвернуться.

Опущу небольшой отрезок времени. Через шесть недель я стояла в комнате с высоким потолком и двумя большими окнами, которые, однако, не пропускали достаточно света внутрь. Вид из окон открывается меланхоличный и величественный. Ярдах в трехстах от дома раскинулось озеро, за дальним берегом которого тянулась гряда фиолетовых гор. На холмах поближе росли карликовые дубы и березы, а у самого дома шелестели кронами вековые деревья. Кому-то здешняя природа могла показаться мрачной, но мне она казалась возвышенной. В этом месте было очарование уединения, столь ценного для раненой души. Тот, кто претерпел непоправимое несчастье, поймет мой ужас от встреч с людьми, которых я когда-то знала, поймет мое нежелание быть узнанной; тишина одиночества была для меня спасением.