Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 51)
Почему на земле есть люди, чьи тайные мысли всегда вызывают страх, и почти все их планы, если не по злому умыслу, то по другой скрытой причине причиняют вред? Большинство из нас знают такого человека – человека, на которого мы вынуждены смотреть молча, который, улыбаясь, приносит с собой чувство незащищенности, и чей уход – настоящее облегчение. Такой человек кажется мне чужаком на земле, он сообщается с невидимыми спутниками, его удовольствия не человеческие, и его миссия в этом мире жестока и таинственна. Я оглядываюсь назад с удивлением и благодарностью. Страшно положение того, кто в присутствии такого влияния, под воздействием такого обаяния теряет чувство опасности.
Глава XLVI
После работы
На следующий день к нам заглянул доктор. Он часто посещал маму, осматривал и меня во время затянувшейся лихорадки, но никогда не брал плату после первого визита в наше новое жилище. Осмелюсь предположить, что другие великие лондонские врачи, о которых говорит весь мир, тоже втайне занимаются подобной благотворительностью. Мой опыт показывает, что горе, подобное нашему, великий распознаватель характера, который просеивает людей как зерно сквозь сито. Тех наших друзей, которые похожи на солому, оно сдуло, но тех, кто был благороден, оставило благородными. В них нет раздражительности, спешки или небрежности: при встрече с ними, долгой или короткой, мы ощущаем только нежность, чуткость, уважение и терпение.
Те немногие, кто знал, где нас найти, показали нам больше доброты, чем имели бы возможность показать, если б наше положение не изменилось. Кто мог быть добрее мистера Форрестера? Кто мог быть заботливее мистера Кармела, до которого мы в конце концов отследили цветы, книги и пианино, ставшие таким утешением для меня, и кто во время моей болезни приходил каждый день, чтобы проведать меня и маму?
Во время своих не пременно кратких визитов сэр Джейкоб Лейк, наш доктор, был энергичным и веселым, и такое его поведение внушало уверенность, но сегодня, когда он уходил от мамы, мне показалось, что я вижу нечто похожее на тень на его лице, мимолетную печаль, которая не могла не встревожить меня. Я проводила его вниз, и в коридоре у гостиной он на секунду остановился.
– Что-нибудь решилось с тем местом – Мэлори, кажется? – спросил он.
– Нет, – ответила я, – нет ни единого шанса. Мистер Джалкот говорит, сэр Гарри Рокстон хочет его продать: просто из ненависти к нам. Он наш старый враг: говорят, он ненавидит одно наше имя, и он не ответил ни на одно письмо мистера Форрестера.
– Я только хотел сказать, что это все равно не поможет: сейчас ваша мама не перенесет столь долгое путешествие. Думаю, ей не нужно тратить сил и пока она не должна покидать этот дом.
– Боюсь, вы считаете, что она очень больна, – сказала я, чувствуя, что бледнею.
– Она больна, и ей не будет лучше, но она может еще долго быть с вами. Такие вещи всегда неопределенны и могут закончиться раньше, чем мы думаем, я не говорю, что это вероятно, просто возможно. Посылайте за мной, как только я вам понадоблюсь, а я буду иногда заглядывать и проверять, как все идет.
Я начала искренне его благодарить, но Джейкоб Лейк добродушно меня остановил. Он мог уделить мне чуть больше минуты: я проводила его до двери, и хотя он сказал мало, причем с осторожностью, я была убеждена, что могу потерять любимую мамочку в любой день или час. Доктор намекнул на это очень туманно, но я была в этом уверена. Люди, которые пережили такие удары, как я, видят в будущем врага и верят в его угрозы.
В волнении и ужасе я закрыла дверь и вернулась к гостиной, затем инстинкт направил меня в комнату мамы, где я подошла к ее постели и села рядом с ней.
Думаю, все чувствовали то, что чувствовала я тогда. Каким магическим образом общество больного, если он вне приступа, успокаивает нас! Искренний интерес, который мама проявляла к обычным темам ежедневной рутины, веселый и легкий тон, даже небольшая раздражительность относительно деталей комнаты скоро отбросили смерть в неясную перспективу, и инстинкт жизни одолел все факты и логику.
Форма той болезни сердца, от которой страдала мама, не имела в себе ничего отталкивающего физически. Думаю, я не помню ее прекраснее. Цвет ее губ и щек, всегда прелестный, сейчас был ярок, как никогда, блеск глаз усилился и был очень красив, бледность стала чуть сильнее, лицо и фигура – стройнее, но не чрезмерно; она казалась девочкой, и когда я уходила, ее милое нежное личико преследовало меня повсюду.
Уж столько людей говорили, что приближение смерти вызывает изменение в характере, и я почти приняла это как неоспоримый закон природы. В маме я тоже видела это, но изменения были в лучшую сторону. Все то, что было в ней менее привлекательно, уменьшилось, а ее прелесть, ее нежность, напротив, стали особенно видны. Пришло спокойствие, разительно отличающееся от состояния ее разума, в котором она пребывала со смерти папы и до моей болезни. Не знаю, догадывалась ли она о грозящей ей опасности. Если да, то она не говорила об этом со мной или Ребеккой Торкилл. Думаю, для некоторых людей смерть такая же запретная тема, как для других – любовь.
На следующий день после визита доктора маме было намного лучше, она сидела в гостиной, и я читала ей, говорила с ней и развлекала музыкой. Она устроилась в кресле в халате и тапочках, и мы обсудили сотни планов, которые, казалось, интересовали ее. Попытки развеселить маму пошли на пользу и мне. Думаю, в тот день мы были счастливее, чем за все время после трагедии.
Пока мы находились дома, события, связанные с нами и нашей историей, не стояли на месте.
Дело мистера Форрестера было обширно: ему помогали два партнера, и все трое были очень заняты. Офисы фирмы занимали два дома на одной из улиц недалеко от Лондонских ворот. Я была там лишь однажды; полагаю, они мало чем отличались от устройства других часто посещаемых контор, но я помню, что была поражена деловой атмосферой и сложной топографией двух домов, объединенных в один.
Мистер Форрестер в своем кабинете запер стол – он думал уйти домой. Было начало пятого, и перед уходом он заглянул к своим коллегам, принимающим делегацию по вопросу сложной ликвидации. Эта минутная задержка стоила ему больше времени, чем он предполагал, ибо вошел секретарь и прошептал ему на ухо:
– Сэр, вас желает видеть джентльмен.
– Ну к черту! Я уже ушел, – сказал мистер Форрестер раздраженно, – разве ты не видишь? Вот же я, держу шляпу! Пойди поищи меня в моем кабинете и увидишь, что меня там нет.
Очень почтительно, несмотря на вспышку его гнева, секретарь сказал:
– Я подумал, сэр, прежде чем отослать его, что вы захотите увидеть этого джентльмена: кажется, он думает, что делает нам одолжение. Вы ему писали, но он не утруждался отвечать. Боюсь, больше он не придет.
– Как его зовут? – насторожился мистер Форрестер.
– Сэр Гарри Рокстон, – ответил клерк.
– Сэр Гарри Рокстон? Ох! Ну, полагаю, я должен с ним встретиться. Да, я его приму, проводи его в мой кабинет.
Мистер Форрестер едва успел вернуться, отложить в сторону шляпу и зонтик и сесть в кресло за столом, как его секретарь, заглянув в дверь, объявил:
– Сэр Гарри Рокстон.
Мистер Форрестер встал и с поклоном встретил посетителя. Он увидел высокого седовласого мужчину, благородного, но простого в походке и манерах, с загорелым красивым лицом и суровым взглядом, будто он перенял характер мрачного горного пейзажа, окружавшего его дом. Одет он был в небрежный старомодный костюм сельского джентльмена, с гетрами до колен, будто собирался пойти на болото с ружьем на плече и в сопровождении собаки.
Мистер Форрестер предложил ему стул, и тот, едва кивнув, молча сел. Дверь закрылась, и они остались одни.
Глава XLVII
Сэр Гарри говорит
– Вы мистер Форрестер? – спросил сэр Гарри низким чистым голосом, сочетавшимся с его внешностью. Суровые глаза смотрели прямо на солиситора.
Тот слегка кивнул головой.
– Я получил ваши письма, сэр, все.
Еще один легкий кивок.
– И не ответил ни на одно.
И еще.
– Не показалось ли вам, сэр, как человеку деловому, довольно странным упущением то, что вы не упомянули, где проживают леди, представляющие интересы покойного мистера Уэра.
– На самом деле я написал, но… – ответил мистер Форрестер, поворачивая ключ в столе и отыскивая в ящике письмо.
Он сомневался, отправлять ли его, однако так и не отправил. Поразмыслив, есть ли риск в том, что посетитель узнает местонахождение вдовы и ее дочери, и придя к выводу, что нет, он протянул письмо сэру Гарри Рокстону.
– Что это? – спросил баронет, ломая печать.
Бегло просмотрев содержимое письма, он засунул его в карман пальто, явно думая о чем-то другом.
– Здесь текущий адрес миссис и мисс Уэр, который, как я понял, вы только что выразили желание узнать.
– Выразил желание! – воскликнул сэр Гарри, фыркнув. – Да будь я проклят, если это так! На кой черт мне их адрес? Они могут жить где хотят. Уэр мертв; умер худшей смертью – худшей, чем у висельника, – умер, не стоя ни гроша, и я всегда знал, что так случится. И что же заставило вас писать мне все эти глупые письма? Почему вы продолжали надоедать, хотя я не ответил ни на одно из них? Вы же должны быть разумным человеком, почему вы такой мямля? – Его северный акцент становился заметнее, когда он возбуждался.