Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 47)
– Вам позвать извозчика, мисс?
– Нет… нет, – ответила я рассеянно, развернулась и быстро ушла.
Меня мало заботило, что слуги могут сказать или подумать о моем странном визите.
Этот удар лишил меня последних сил. Доктор ясно сказал, что маме необходимо немедленно переехать в деревню. Но как все взволнованные люди, я шла очень быстро. На соседней площади я видела, как юные леди вышли из дома, сели в карету и уехали, как когда-то делала я. Я ненавидела их: я ненавидела всех, кому повезло, как когда-то повезло мне. Я ненавидела дома вокруг с их ярко освещенными окнами. Я ненавидела лавочников с их распухшими кошельками и самомнением. Почему судьба не выбрала других людей – зазнавшихся, хитрых, злых, высокомерных и алчных – вместо нас и не вытащила из домов, чтобы втоптать в грязь? Почему я безвинно – совершенно! – оказалась в худшем положении, чем попрошайка? Попрошайка привычен к своему занятию с самого детства и может извлечь из него пользу, в то время как я не привыкла к такому, не имела той формы смелости, которую люди называют подлостью, и уже переросла тот возраст, в котором можно научиться этому искусству.
Все это время мне становилось хуже. Быстрая ходьба и волнение усилили лихорадку, которая давно трясла меня. Мой ужас перед жалким жилищем, которое теперь было моим домом, только возрос, но я прибавила ходу. Тревога, подобная моей, требует быстрого передвижения в качестве самого правильного и единственного утешения. Отчаяние и инертность вызывают безумие.
Уличные часы отбили время, но я не считала удары. Однако они внезапно напомнили мне, что дома может подняться тревога из-за моего долгого отсутствия. Подхлестнутая этим осознанием, я продолжала идти. Но прежде чем я достигла своей печальной цели, на мою долю выпало ужасное приключение.
Глава XLIII
Холодная сталь
Теперь я уверена, что нечестивая софистика, к которой прибегают гордые умы в горе,– это ужасающие внушения чужих умов, намного превосходящих первые. Когда они обращаются к нам, мы слушаем, когда они стучат в дверь, мы спускаемся и открываем им, мы приглашаем их отужинать с нами, мы называем их гостями, они становятся временными жильцами дома, разделяют наши пути и постели, шпионят за нами, их мысли становятся нашими мыслями, их злоба – нашей злобой, их цели – нашими целями, пока, сами того не осознавая, мы не становимся их рабами. И тут, когда предоставляется возможность, они, как говорит доктор Джонсон[49], «хватают нас». Нечто подобное почти случилось со мной. Вы об этом еще услышите.
Внезапно меня охватил страх возвращения домой. Я не могла вернуться, но у меня не было другого выбора, кроме смерти. Едва я подумала о смерти, как я прониклась этой идеей. Смерть в моих глазах стала такой прекрасной! Неопределенный соблазн этой встречи все сильнее притягивал меня.
Двое мужчин как раз проходили мимо меня, когда один сказал другому: «У моста Ватерлоо прилив – должно быть, луна там прекрасна». Его слова совпали с моими мыслями. В более радостные дни я читала в газетах о том, как несчастные девушки прекращали свои страдания, перелезая через балюстраду моста Ватерлоо в черную пропасть, усеянную отраженными точками фонарей, и ступая в объятья смерти. Что же, я пойду к тому мосту – люди подскажут направление, – и когда я там окажусь, улица уже будет пустынна. Не могу сказать, что я решилась на это, не могу сказать, думала ли я вообще об этом, но эта мысль завладела мною, как тоска ребенка по дому.
На улицах было тише, но некоторые магазины еще работали, и среди них ювелирный. Ставни были закрыты, только дверь оставалась открытой. Я вошла, не понимая зачем. Наверное, лихорадка затронула мозг. В магазине были трое мужчин: один за прилавком – чопорный человек с приклеенной улыбкой, которого я приняла за владельца, а двое других были покупателями. Один из них был молодым человеком. Вполоборота ко мне он сидел на стуле перед витриной, в которой сверкали украшения. Второй, старше, одетый в черное, стоял спиной ко мне. Тихо и буднично они обсуждали достоинства кинжала, который, судя по их разговору, молодому человеку рекомендовали как средство против гаррот[50]. Я плохо слышала и была не в состоянии понять их разговор. Мужчина постарше, разговаривая, то клал небольшой кинжал на витрину, то снова брал и крутил в руках.
Яркий газовый свет, бьющий в глаза, был болезненным. Я не помню, зачем я вошла в магазин, помню только, что стояла в дверях в слепящем газовом свете.
Ювелир, тихо и учтиво говоривший с покупателями, показывая им, без сомнений, особые экземпляры своей коллекции, сурово посмотрел на меня из-за прилавка и сказал:
– Да, мадам?
Я ответила:
– Можете разменять соверен?
Должно быть, я сошла с ума, ибо, хотя и говорила с искренней верой, при мне не было ни шиллинга. Это была не забывчивость, но настоящая иллюзия, поскольку я не только ясно представляла соверен, но как будто чувствовала его в руке.
– Простите, не могу вам помочь, попробуйте в другом месте, – сказал ювелир, обратив на меня жесткий взгляд.
Думаю, он убедился, что я не воровка, и продолжил разговор с молодым человеком, который делал выбор и которому, возможно, было сложно угодить.
Я повернулась, чтобы выйти из лавки, а ювелир в эту минуту удалился в соседнюю комнату, наверное, в поисках чего-то более подходящего для привередливого клиента. Лиц покупателей я не видела, но заметила, что молодой человек несколько раз оглянулся на меня через плечо. Он сказал, вынув портмоне из кармана:
– Прошу прощения, возможно, я могу разменять вам соверен.
Я подошла ближе. То, что случилось дальше, казалось мне сном, в котором наши мотивы зачастую столь туманны, что собственные действия становятся для нас сюрпризом. Был ли это момент безумия или прозрения, не знаю, ибо в страдании, если мужество нас не подводит, наши мысли всегда грешны.
Мучимая болью, головокружением и стыдом, в плаще и под траурной вуалью, я стояла в слепящем свете газовых ламп, от которого болели глаза. Не могу сказать, какой интерес представляло для меня обыденное зрелище передо мной. Какие звуки, какие жесты поразили мои больные чувства шокирующим узнаванием? Жесткий гнусавый голос старшего мужчины в черном, который склонился над витриной, несомненно, принадлежал месье Дроквиллю! Он беседовал со своим спутником и не озаботился взглянуть на меня. Он не представлял, какой образ смерти стоял рядом с ним!
Они больше не говорили о красивом кинжале, который лежал на стойке. Теперь месье Дроквилль дал волю своей циничности на другую тему. Представьте, он давал сатирическую оценку характера бедного папы. Я видела ухмылку, пожатие плеч, в его насмешливой речи звучало имя, ставшее для меня священным, я слушала оскорбления из уст человека, который все это устроил. Любимый погубленный папа! Смогу ли я когда-нибудь забыть бледную улыбку отчаяния, жалкий голос, которым в ту ужасную ночь он сказал: «Это сделал Дроквилль – он разбил мне сердце». И вот этот самый Дроквилль стоит здесь с презрением и триумфом на безжалостном лице, бедный папа гниет в кровавом саване, а мама умирает! Какое мне дело, что со мной станет? Казалось, ледяной холод пронзил меня до кончиков пальцев. Двигаясь как тень, я подошла к прилавку, наклонилась, и рука, которая сейчас держит перо, вонзила кинжал в грудь Дроквилля.
В следующий миг его лицо потемнело, взгляд стал испуганным и пустым. Рот открылся, чтобы заговорить или закричать, но не издал ни звука; его глубоко посаженные глаза, смотрящие на меня, меркли, он оседал назад, шаря рукой, будто хотел отвести другой удар.
Было ли все это реально? Секунду я стояла, застыв от ужаса, затем, охнув, бросилась в дверь.
Как я впоследствии узнала, из-за несчастного случая спутник Дроквилля был хром, что способствовало моему побегу. Однако вскоре началась погоня. Я слышала крики и топот. Улица была пуста, когда я выбежала из лавки, и несколько секунд мои шаги были единственными звуками. Я летела со скоростью ветра. Повернула налево на узкую улочку и с нее вправо, на тропинку. Звуки погони не стихали, но так как силы оставили меня, я остановилась за какой-то подпоркой у ворот каретного сарая. Я оставалась там лишь секунду. Почти суицидальная глупость подталкивала меня, и, не знаю почему, я вышла из укрытия, намереваясь сдаться преследователям.
Я медленно сделала несколько шагов им навстречу. Один из преследователей, мужчина без шляпы, крича: «Стой, стой, полиция!», быстро пробежал мимо меня. Видимо, он не мог представить, что я, медленно идущая ему навстречу, могу быть беглянкой.
Миг, в который я ожидала погибели, прошел без вреда для меня.
Благодаря инстинкту, случайности или чуду я проделала оставшийся путь домой. Когда я подошла к каменной стене, Ребекка Торкилл стояла там, в панике высматривая меня. Убедившись, что это я, она выбежала с криком:
– Ох, слава богу, мисс, это вы, дитя мое!
Экономка обняла меня и расцеловала с искренней страстностью. Я не отвечала на ее ласки, настолько была измотана. Случившееся казалось мне страшным сном. Голос Ребекки звучал для меня глухо. Я видела ее, как бредящие видят нереальные предметы. Пока она вела меня наверх, обнимая крепкой рукой за талию, я не проронила ни слова.